издания статистического характера прикажу сжечь в момент нашего выезда. 
Посольство уезжает целиком, никого здесь не оставляя". 

Вспомнился бравый казачий есаул под Мукденом, посланный на розыски брошенных 
при отступлении повозок с архивами. "Нашли, господин полковник,докладывал он,- 
нашли, но, чтоб не отдать японцам, все сожгли". 

"Ничего не жечь,- телеграфировал я Ознобишину,- приеду сам". 

На рассвете мой автомобиль уже мчал меня в Париж. Около полудня я очутился на 
узкой улице Гренель перед закрытыми массивными воротами нашего посольства. 
Через минуту меня радостно приветствовал француз-консьерж, старый служака, 
знакомый мне еще со времен Нелидова. Он очень обрадовался и, сняв фуражку с 
красным околышем, формы, присвоенной русскому министерству иностранных дел, 
почтительно доложил: 

- Какое счастье! Вы приехали весьма кстати. Эти господа,- указал он глазами на 
открытые настежь двери канцелярии,- чуть ли не сожгли дома! В такую жару 
затопили калорифер центрального отопления, чтобы жечь в нем бумаги. 

- Неужели это правда? - пришлось лишний раз спросить у Татищева. 

- А что ж такого? - невозмутимо ответил он мне, допивая один из бесчисленных 
стаканов пива, к которому питал чрезмерную слабость после долгой службы в 
Берлине.- Это ведь копии, а подлинники донесений найдутся в Петрограде. 

- Не знаю, найдутся ли,- усомнился я. 

Какие-то смутные предчувствия о неизбежных грозных потрясениях в России уже 
зарождались в душе. 

- Да к тому же, сжигая архивы,- пробовал я образумить Татищева,- вы уничтожаете 
ценнейший рукописный материал о пребывании в Париже Александра Первого во главе 
русской армии тысяча восемьсот четырнадцатого года, о революциях тысяча 
восемьсот тридцатого, тысяча восемьсот сорок восьмого годов, Парижской коммуне, 
подлинные черновики писем таких интересных послов, как князь Орлов, граф 
Киселев и другие. 

Неужели в Париже мало надежных подвалов? Поручили бы мне. Я бы нашел таких 
верных французских друзей, что сам черт не тронул бы наших бумаг! 

Спорить с людьми, не знающими цены историческим документам, впрочем, не стоило, 
и я поднялся в кабинет к Извольскому, у которого уже сидели Севастопуло и 
Карцов. Все трое о чем-то горячо спорили. 

- Вот скажите, Алексей Алексеевич,- набросился на меня посол,- войдут немцы в 
Париж или нет? 

- Мне не удалось побывать в германской главной квартире,- улыбнувшись, ответил 
я,- и планы ее мне неизвестны. Могу только доложить, что сегодня ночью немецкий 
авангард ночевал в Шантильи (будущее место расположения французской главной 
квартиры, в сорока километрах к северу от Парижа), что разъезды неприятеля были 
уже замечены с внешних фортов столицы и что с востока, через Мо, я проехать уже 
не мог. От этого до оккупации немцами Парижа еще далеко: французская армия 
отступает в полном порядке. 

- Вот всегда военные не могут дать точного ответа,- вспылил уже пунцовый не то 
от волнения, не то от нестерпимой жары Извольский.- Вы понимаете, что если 
немцы придут сюда, то первого, кого они расстреляют, так это меня. 

- Ну что ты, Александр Петрович,- дрожащим от страха голосом успокаивал и себя 
и посла генеральный консул (я был поражен, что Карцов обращается к послу на 
"ты". Консулы в России были не в почете, они считались дипломатами второго 
сорта, и Извольский тщательно скрывал свое родство с Карцевым).- Ты вот мне 
лучше скажи,- продолжал старик,- оставаться мне в Париже или уезжать в Бордо? 

- Я тебе в конце концов не гувернантка,- уже не сдерживая себя, закричало 
"начальство".- Одно только знаю, что если б я был на твоем месте, то, конечно, 
никуда бы не уехал. 

Но Карцев не растерялся и остроумно ответил: 

- Вот в том-то только и беда, дорогой, что ты не на моем месте, а я не на 
твоем! 

Тут уже все дружно рассмеялись. 

Чтобы не пропустить на следующий день поезда, мои посольские коллеги решили 
ночевать в гостинице при вокзале, хотя он буквально находился в трех шагах от 
посольства.