Восточный фронт продолжал оставаться для меня загадочным, что лучше всего видно 
из следующей телеграммы, посланной мною 20 августа, то есть через три недели 
после начала войны. 

"Вернувшись из главной квартиры на несколько часов в Париж по делам службы, я 
был принят военным министром, который, как и все, интересовался сведениями об 
успехах нашего вторжения в Германию. Между тем сведения, получаемые мною для 
ориентировки, указывают лишь на столь незначительные действия передовых частей, 
что я принужден скорее умалчивать о них, с тем чтобы наши союзники приписывали 
моей неосведомленности отсутствие известий о серьезных операциях с нашей 
стороны. Министр совершенно серьезно допускает возможность нашего вторжения в 
Германию и движение на Берлин со стороны Варшавы. Если, по нашим соображениям, 
мы не предполагаем предпринимать в течение ближайших дней серьезных 
наступательных действий против Германии, то нахожу необходимым в целях 
сохранения союзнического доверия, дать французам какие-либо серьезные 
объяснения о причинах, заставляющих нас отложить наступление на известный срок. 
В этом отношении необходимо считаться с тем, что французский главнокомандующий 
был извещен непосредственно французским послом в Петербурге Палеологом о нашей 
готовности к операциям к 1 августа и что, согласно последнему довоенному 
протоколу штабов, наши армии могут начать серьезное наступление с двадцатого 
дня мобилизации, который для нашей армии истекает сегодня". 

Я тогда не предполагал, что, сражаясь у Гумбинена, русские войска окажут 
серьезную помощь союзникам. 

Между тем действия в Бельгии продолжали развиваться стремительным темпом: был 
взят Брюссель, обложен Намюр, бельгийская армия отходила к Антверпену. 

Сообщая мне эти сведения, скромный, уже немолодой полковник - мой новый 
бельгийский коллега - выразил мне, между прочим, свое удивление по поводу 
отсутствия русского представителя в его армии. Наш военный агент, генерального 
штаба подполковник Майер, в первый же день войны выехал из Брюсселя в 
нейтральную Голландию, где он тоже был аккредитован, что, конечно, произвело 
дурное впечатление на страну, решившую мужественно защищаться против 
разбойничьего германского нападения. Мне казалось необходимым поддержать 
русский престиж, и этим-то и объясняется моя поездка в Париж, где я уже наметил 
своего представителя при бельгийской армии. Это был молодой гвардейский 
штаб-ротмистр Прежбяно, бывший паж, неказистый на вид, но прекрасно воспитанный 
и идеально владевший французским языком. Рано осиротев, он еще до выпуска в 
офицеры оказался владельцем богатейших имений в Бессарабии, что, по его 
понятиям, уже одно должно было открывать ему любую дверь, в какую он бы ни 
постучался. В этом маленьком уродце была заложена исключительная энергия, 
направленная на создание собственной карьеры. Он уже давно бросил строевую 
службу и еще корнетом добивался назначения в распоряжение одного из военных 
агентов. Русские деньги позволяли ему хорошо жить за границей. Искренность, в 
его понятии, не могла считаться добродетелью. Но выбора у меня не было. 

- Ваш представитель в Бельгии имеет, по-видимому, свое собственное осведомление,
- сказал мне однажды Дюпон, показывая листовку на английском языке о небывалых 
победах, одержанных русской армией, о горящих немецких городах, о бежавших в 
панике германских корпусах. 

Произведя расследование, я с ужасом узнал, что автором подобной информации 
оказался Прежбяно. 

- Их (то есть бельгийцев) необходимо было подбодрить,- развязно объяснял он мне,
- и я не виноват, что соседи-англичане перехватили мою информацию. 

Катастрофа, которую я предвидел, как следствие неправильного плана 
развертывания французских армий, выразилась в бесплодных попытках французского 
командования оказать Бельгии помощь. 

Германская армия выполняла с первого же дня войны разработанный в мирное время 
план вторжения через Бельгию, разбивая по частям перебрасываемые на север 
французские корпуса. Ни номеров этих корпусов, ни подробностей боевых действий 
мне, конечно, никто не сообщал. 

Разобраться в обстановке мне отчасти помогал милейший и очень дельный 
английский майор Клэйв, прибывший в главную квартиру для связи и организации 
железнодорожных перевозок. Мы с ним быстро сошлись, и благодаря ему я мог 
заранее предупредить наше командование о предстоящем решительном сражении в 
Бельгии, которое в истории получило название Пограничного сражения. 

"Великое сражение началось,- доносил я 22 августа.- Настроение в главной 
квартире спокойное, но уже более серьезное, в Париже - несколько нервное. Имея 
основание готовиться к худшему, продолжаю находить весьма желательным 
какое-либо серьезное действие против находящихся на нашем фронте пяти 
германских корпусов, так как это помимо действительного для нас успеха одно 
может поддержать дух Франции в тяжелые минуты. Меня все более закидывают