французскую офицерскую кантину. Ящик сбит из грубых прочных досок, окрашен в 
серую краску, а на крышке красными буквами написано: "Attach militaire de 
Russie" ("Русский военный атташе"). 

Другого багажа брать нельзя. Расстаюсь на долгие годы со штатским гардеробом и 
облачаюсь в походную форму - высокие сапоги, защитный китель, походные ремни с 
полевой сумкой, в которую приходится сложить и агентский шифр, благо он не 
громоздок. На грудь прицепляю только два ордена: Владимир с мечами, полученный 
за Мукден, и офицерский крест Почетного легиона - последний как знак внимания к 
французам. Серебряных аксельбантов, присвоенных офицерам генерального штаба, по 
старой маньчжурской традиции не надеваю. 

Выходя из квартиры, не знаю, на какой срок покидаю ставший уже для меня родным 
Париж. Завтракаю наспех в посольстве, чтобы проститься с Извольским. Он крайне 
удручен моим отъездом. 

- Что же я буду без вас делать? Не могу же я остаться без военного сотрудника! 

- Я об этом подумал,- отвечал я.- Помощнику моему, ротмистру Шегубатову, я, 
конечно, ничего поручить не могу - он еще совсем мальчишка, и притом ничего в 
военных делах не смыслящий. Ко мне однако, с предложением услуг явился 
полковник Ознобишин. Он, правда, от военного дела отстал - в Париже обслуживал 
великих князей, обленился, но все же когда-то кончил академию, хорошо знает 
Францию и французов. 

Извольский, как обычно, вспылил: 

- Ознобишин? Я знаю только, что он хорошо исполняет цыганские романсы. 

- Он получил от меня все инструкции, я оставляю ему военный шифр, и он будет 
передавать мне все вопросы и пожелания вашего высокопревосходительства,
успокаивал я разволновавшегося посла. 

Последовавший через несколько дней после этого разговора молниеносный разгром 
Бельгии вызвал полную растерянность в нашем посольстве. Извольский вызвал к 
себе Ознобишина. 

- Скажите, полковник, чем вы объясняете такую быструю сдачу бельгийских 
крепостей? Пуанкаре уверяет, что у немцев очень большие пушки, но для донесения 
мне необходимо дать какие-нибудь более подробные сведения. Какие же это пушки? 
- допрашивал посол. 

- Так точно, ваше высокопревосходительство, у немцев очень большие пушки,
глубоко вздохнув, ответил дородный, хорошо откормленный полковник, потягивая 
брюшко и от волнения сидя почтительно уже на самом кончике стула. 

- Вот каков ваш импровизированный помощник! - с возмущением жаловался мне 
впоследствии Извольский. 

В два часа мне надлежало явиться во внутренний двор Cour de 1'Horloge военного 
министерства, где меня должен был ожидать автомобиль, чтобы отвезти в главную 
квартиру. Местоположение ее держалось в секрете, и мне его не сообщали. Это 
недоверие показалось мне обидным: в Маньчжурии всякий офицер знал, где ночует 
Куропаткин! 

Казенных легковых машин во французской армии еще не существовало, и для 
командного состава были реквизированы частные, а владельцы их обращены в 
шоферов. В первые же дни войны хорошие машины были быстро разобраны, а мне 
досталась какая-то крохотная, совсем низенькая открытая машина, принадлежавшая 
небогатому коммерсанту и совершенно несоответствующая моему положению 
представителя русской армии. Проводниками оказались жандармы с карабинами. Они 
расселись в допотопный небольшой грузовичок, на который стали грузить почту. 

После довольно продолжительного и раздражавшего меня ожидания мы, наконец, 
двинулись в путь, и я рассчитывал, быть может, в последний раз, взглянуть на 
еще недавно столь оживленный Париж. 

С первых же дней войны он, правда, опустел: такси не работали из-за экономии 
горючего, а пассажирские автобусы были предназначены для подвоза на фронт 
продовольствия. Окна их были заменены сетками, а к полкам приделаны большие 
крюки для подвески мясных туш. Жизнь беспечной и богатой страны перестраивалась 
на военный лад. Я должен был, впрочем, это заметить еще в первый день войны, 
когда вместо любимого слоеного "круассана" мне подали сероватый ситный хлеб. 

Мне хотелось проехать через центр города еще и потому, что через него шел путь 
в Порт-Сен-Дени в северной части города. К этому дню уже определилось 
развертывание германских армий и наступление их через Бельгию, и потому я решил,
 что лучшим местом для расположения главной квартиры должен быть город Амьен. 
Отсюда, как мне казалось, можно было удобнее всего направлять контрудары как в 
северном, так и в восточном направлениях во фланг наступающим из Бельгии