- Иди,- сказал я,- доложи осторожно военному министру, что я здесь и его жду. 

Через несколько минут, покинув свиту, торопливой легкой походкой подошел ко мне 
Сухомлинов в сопровождении Янушкевича. 

- Как хорошо, что вы уезжаете,- сказал он.- Подбодрите как следует там 
французов. Предупредите, однако, их, что мы общей мобилизации не объявили, а 
только частично мобилизуем корпуса, находящиеся на границе Австро-Венгрии. 

Зная прекрасно, что частичная мобилизация по плану No 2 была предусмотрена 
только на случай оккупации Финляндии, а что мобилизовать часть корпусов вне 
общего плана мобилизации мы не могли, я из осторожности позволил себе проверить,
 точно ли я понял "его высокопревосходительство", и получил подтверждение. 

Война, значит, не решена, но почему же Сухомлинов с таким неподдельным 
волнением меня обнимал на прощание, почему Янушкевич не менее сердечно со мной 
прощался, как будто они расстаются со мной навсегда? Вот с какими мыслями 
мчался я обратно в Петербург - прямо на Варшавский вокзал. 

На поезд я поспел, лег и проснулся, уже подъезжая к пограничной станции 
Вержболово. Там я сразу прошел в кабинет начальника жандармского управления 
полковника Веденяпина, с тем чтобы переодеться в штатское платье. 

За долгие годы моей заграничной службы он уже хорошо меня знал: мало ли по 
каким делам приходилось прибегать к содействию этого всесильного представителя 
наших пограничных властей! На этот раз я застал Веденяпина потерявшим уже 
обычную для него уверенность в себе. 

- Посоветуйте, Алексей Алексеевич, как мне поступить? - растерянно спрашивал он.
- Могу вам сообщить по секрету: все полки получили срочный приказ вернуться из 
лагерей в свои постоянные гарнизоны, очевидно, для мобилизации. 

"А Сухомлинов-то меня убеждал, что ни Виленский, ни Варшавский округа не 
мобилизуются",- подумал я про себя, но, конечно, промолчал. 

- У меня же,- продолжал Веденяпин,- никаких распоряжений на случай войны не 
имеется. В ста шагах, как вы знаете, уже пограничная речка. Немцы могут 
вторгнуться в любую минуту. Что же мне делать со станцией? Разрушать ее или 
нет? 

Какой я мог дать совет? Запросить начальство? Но оно, казалось бы, должно было 
подумать о пограничных станциях за много лет до войны! 

Так и оставил я Веденяпина в неведении, впоследствии узнал, что все случилось, 
как он и предвидел. Немцы заняли Вержболово. Сжег ли Веденяпин станцию или, 
наоборот, оставил ее в неприкосновенности, мне объяснить не могли, но твердо 
уверяли, что он кончил самоубийством в Вильно. Как бы он ни поступил при 
отсутствии инструкции, его легко можно было обвинить в измене. 

В Эйдкунене, германской пограничной станции, я встретил знакомую и обычную 
обстановку, разве только таможенные и железнодорожные служащие показались мне 
особенно предупредительными. 

Естественно, что весь день я не отрывался от оконного стекла, стремясь заметить 
хоть малейшие, но хорошо мне знакомые еще с академии признаки 
предмобилизационного периода: удлинение посадочных платформ, сосредоточение к 
большим станциям подвижного железнодорожного состава и т. п. Но уже темнело, а 
мне все еще ничего не удалось заметить. 

Горькую истину, подтвердившую неизбежность войны, пришлось узнать только в 
Берлине, где к нам в купе вошел поверенный в делах, выехавший встретить 
Извольского. 

На мирном, тихом Унтер-ден-Линден, перед зданием русского посольства, уже 
гудела негодующая толпа. Возбуждение против России дошло до предела. 

Извольский от волнения то и дело поправлял свой спадавший с глаза монокль: он 
еще надеялся на свои дипломатические способности для улаживания конфликта. Для 
меня же с минуты расставания с Сухомлиновым жребий был брошен. 

- Это ведь для тебя,- указав на стенку, добродушно сказал французский проводник,
 принимая вагон от своего немецкого коллеги на Бельгийской границе. На стенке 
продолжала висеть сабля с красным анненским темляком и надписью "За храбрость". 


* * * 

Гроза приближалась. Стало темно на душе. Раскаты того грома еще не было слышно, 
но первые молнии уже проблистали.