Я сам вспомнил о моих юных похождениях с японским осадным парком, строившимся 
как раз той же фирмой, но на этот раз хитроумные дипломатические выверты моей 
длиннейшей ноты французскому министру, составленные под диктовку Нарышкина, 
возымели свое действие: через несколько дней к парадному подъезду моей квартиры 
подкатила большая французская военная двуколка, и два обозных солдата начали 
втаскивать ко мне в канцелярию тюки с драгоценными чертежами. 

Нарышкин был для меня еще особенно ценен потому, что, оставаясь русским, то 
есть посещая церковь и нанося визит послу по высокоторжественным дням, он 
привык жить жизнью парижанина. Куда только мы с ним не попадали: то в 
студенческие кварталы на Буль Миш{19}, где слушали очень занятные даровые 
лекции по истории России, то, смешавшись с парижской толпой, смотрели на 
многолюдную ежегодную процессию к стене французских коммунаров на кладбище 
Пер-Лашез. 

Несмотря на отдаленность этого исторического события, подвиг борцов за лучшее 
будущее человечества пленял даже чуждых их идеям людей. Не мог и я думать, что 
близок уже день, когда идеал Парижской коммуны будет воплощен в 
действительность и сольется для меня с понятием о своей родине и достойным 
этого высокого идеала русским народом. 

А по воскресеньям в цилиндрах и с полевыми биноклями через плечо отправлялись 
мы со всеми парижанами, и бедными и богатыми, на скачки на один из 
многочисленных ипподромов. На тотализаторе мы редко и мало играли, но скачки 
были интересны тем, что на них можно было встретить и совершенно непричастных к 
скаковому делу людей. 

- С кем это вы только что разговаривали? - спрашивает меня Нарышкин, глядя 
вслед небольшому человечку, обращавшему на себя внимание своей природной 
косоглазостью. 

- Ах, вы еще не знакомы? Это мой новый помощник - улан Крупенский. 

В эту минуту со всех сторон раздались звонки, оповещавшие об открытии касс 
тотализатора для следующей скачки. Нарышкин отошел, но скоро снова отыскал меня 
в толпе. 

- Этому молодому человеку я даю срок на пребывание в Париже не более шести 
месяцев,- внушительно заявил он.- Ваш улан стоит у кассы пятисотфранковых 
билетов, и на подобную высокую игру никаких бессарабских имений не хватит. 

Предсказание Нарышкина, конечно, сбылось. Он уже привык без ошибки определять 
русских прожигателей жизни в Париже. 

От подобных офицеров, командированных в мое распоряжение, я мог требовать 
только ежедневной явки в присутственные часы в мою канцелярию: они никакого 
содержания от казны не получали и жили на собственные средства. Они вскрывали 
почту и записывали в журнал входящие бумаги. 

- А знаешь, Алексей Алексеевич, что такое бумаги? - сказал мне как-то 
благодушный Крупенский, еще не выспавшийся от вчерашнего ужина на Монмартре.
Бумаги - это ведь только осложнение жизни. 

Частенько вспоминались мне эти наивные слова при разборе почты; много в ней 
действительно встречалось "осложнений жизни". 

Посещая скачки, я открыл, что Нарышкин был единственным русским человеком, 
состоявшим членом французского аристократического и спортивного жокей-клуба. Он 
имел поэтому право входа в "паддок" для осмотра лошадей и в почетную ложу, 
откуда можно было следить за всем ходом скачек. Мне, как любителю чистокровных 
лошадей, поневоле приходилось ему завидовать. Состоять членом какого-нибудь 
фешенебельного клуба вошло в обычай всех дипломатов в Париже и Лондоне. 
Принадлежность к клубу выделяла их из общей массы иностранцев, населявшей эти 
интернациональные столицы, закрепляла их положение, расширяла круг знакомств и 
полезных для службы связей. Клубам, в свою очередь, было лестно иметь в своих 
списках представителей иностранных держав, и потому баллотировки их сводились в 
большинстве случаев к простой проформе. Единственным исключением являлся 
жокей-клуб, куда дипломаты, как и всякие другие иностранцы, не принимались в 
постоянные члены, а только во временные, для проверки. Через год, после того 
как их могли уже раскусить, они получали право при желании вторично 
баллотироваться в постоянные члены. Вот на этот-то искус никто из дипломатов не 
решался. А это как раз мне было на руку. 

Подальше от всяких иностранцев, поближе к французам,- было моим постоянным 
девизом в Париже, и я по совету Нарышкина решился на этот рискованный шаг 
поставить свою кандидатуру в жокей-клуб. 

Я, конечно, не мог в то время предполагать, что этот не то спортивный, не то 
попросту светский задор мог иметь последствия в самые тяжелые для меня времена 
после нашей революции.