революции, когда начальником 2-го бюро оказался полковник Фурнье, проходивший 
как раз перед войной стажировку в одном из наших пехотных полков. К великому 
моему огорчению, он явился одним из злейших врагов Октября. Это объяснялось 
просто: он видел Россию и солдатскую долю из окон офицерского собрания. 

Все это показывает, что не только настоящего сотрудничества между союзными 
армиями на случай войны не было подготовлено, но и взаимного понимания между 
Россией и Францией не было установлено. 

Рекорд в непонимании чувств французского народа побил один из самых верных 
клиентов парижских кабаков, великий князь Борис Владимирович. Франция являлась 
вообще излюбленным местом для проматывания денег не только всех монархов, но и 
их некоронованных родственников. Первое место в этой компании занимала, конечно,
 семья Романовых, "освещавшая" ежегодно, как выражался один мой приятель, 
"парижский небосклон звездами большой и малой величины". Все они проживали 
здесь частными людьми и нисколько не, интересовали французские 
правительственные круги, но Борис решил использовать оживление франко-русских 
отношений в целях собственной популярности, благо в России и русской армии он 
давно потерял всякое к себе уважение. (Назначение его в мировую войну атаманом 
всех казачьих войск - эта оплеуха, нанесенная казакам,- доказала ту 
окончательную аморальность, которая характеризовала последние месяцы русского 
царизма.) 

В Париже Борис начал подготовлять свое "политическое" выступление, как 
оказалось, еще при Ностице, используя с этой целью слабость моего 
предшественника к памятникам. Я как раз никогда не принадлежал к их особым 
поклонникам, считая, что дела и творения людей говорят за себя лучше всякого 
каменного изваяния. 

Борис чувствовал, вероятно, что у меня слишком много другого и более важного 
дела, и потому продолжал действовать за моей спиной, подыскав для этого весьма 
подходящего исполнителя в лице старого парижанина, полковника Ознобишина, или, 
как он себя называл, "Д'Ознобишина". (Этой приставкой буквы "Д" большинство 
русских нетитулованных дворян стремились подчеркнуть во Франции свою 
принадлежность к аристократии, не учитывая, что эта приставка для французских 
дворян произошла от родительного падежа названия того замка, который 
принадлежал данной семье. Замка "Ознобишин", конечно, в России не существовало.
) 

Ознобишин во многом напоминал мне моего старого маньчжурского знакомого Ельца. 
Оба они в свое время кончили академию генерального штаба, отличились в войне 
против полубезоружных китайских боксеров, оба были талантливы, но, покинув 
генеральный штаб, предпочли, сохраняя военный мундир, обратиться в Молчаливых 
при высочайших особах. Ознобишин числился состоящим при герцоге Лейхтенбергском,
 проживавшем большую часть года во Франции. Известный в мое время сатирик 
Владимир Мятлев в своем стихотворении "Чем гордятся народы?" после упоминания 
других стран недаром посвятил строки тем герцогам, что жили на счет русского 
народа: 

А мы - самодержавием, 

Поповским православием, 

Саксонскими, Кобургскими 

И даже Альтенбургскими... 

Фамилия "Лейхтенбергский" плохо рифмовала и потому в эту плеяду не попала. 

От безделия Ознобишин по поручению Бориса объехал все места сражений кампании 
1814 года, ознакомился с воздвигнутыми на них памятниками в честь русских 
воинов и составил подробный доклад о необходимости их реставрации. После этого 
он позвонил мне однажды по телефону и просил принять по "крайне срочному делу". 


- Я являюсь к тебе, Алексей Алексеевич,- торжественно объявил мне Ознобишин,- 
по поручению его высочества Бориса Владимировича, он приказал ознакомить тебя 
вот с этой бумагой,- и положил передо мной напечатанный на великолепной 
веленевой бумаге рапорт Бориса не больше и не меньше как на имя самого царя! 

Это заставило меня углубиться в изучение пространного документа, но, по мере 
того как я читал, я все больше находил его невероятным. 

- Слушай, Дмитрий Иванович, ты что это? Пошутить лишний раз захотел? смеясь, 
спросил я. (Ознобишин не лишен был остроумия и очень хорошо, как подобало 
приятному царедворцу, распевал цыганские романсы под рояль.) 

- Нет, нет! Это уже вопрос решенный,- обиделся Ознобишин.- Мы только хотели 
заручиться твоей формальной поддержкой. Как видишь, мы предполагаем включить 
вопрос о памятниках в общую программу чествований в будущем году столетия