Я любил свою работу, столь отличную от обыкновенной штабной, не подчиненную 
присутственным часам, которые высиживали мои коллеги в России со стаканом 
спитого чая, за беседами о будущем производстве, орденах, интригах и глупостях 
начальства, мне всегда казалось скучным выполнять лишь то, что приказано, что 
предписано, без проявления малейшей личной инициативы. Тут же, на посту 
военного агента, я был сам хозяином своего времени, своей работы. Всю неделю, и 
днем, и ночью, как пчела, собираешь мед, встречая все новые и новые источники 
осведомления, раскладываешь добытый материал по ячейкам, составляя то 
телеграммы, то рапорты, то служебные, то частные письма начальству. Терять 
время на бесплодное просиживание стула в канцелярии не приходится. 

После ранней утренней верховой прогулки в Булонском лесу, где тебе 
посчастливилось заговорить то с тем, то с другим из французских военных 
товарищей (генералы мало разговорчивы), ты, вернувшись домой, опытным глазом 
рассмотришь десяток газет, помечая интересные места карандашом, с десяти часов 
выполняешь текущую переписку с французским генеральным штабом, ожидая в то же 
время соотечественников, являющихся по самым разнообразным вопросам. 

После завтрака, почти всегда связанного, по парижскому обычаю, с деловым 
свиданием, спешишь в посольство, в военное министерство, с пяти часов - на 
светские приемы, где встречаешь опять же нужных тебе людей, а вечером ловчишься 
убежать пораньше домой, чтобы в тиши кабинета заняться очередной крупной 
работой. 

Много времен отнимали командированные русские офицеры, тем более что, 
отправляясь за границу, они не имели представления о прямой своей подчиненности 
военным агентам и быстро теряли военную дисциплинированность. 

Подхожу я как-то утром к своему рабочему столу и вижу большой лист розовой 
промакательной бумаги, служащей мне бюваром, сплошь неписаный вкось и вкривь 
тут же лежащим синим карандашом. 

"Мне необходимо получить завтра же разрешение на осмотр военного арсенала в 
Бурже, а на понедельник - снаряжательной мастерской в Венсене. Кроме того, 
организовать осмотр частных заводов. Собрать все секретные инструкции по 
снарядам, трубкам и т. д.". И, наконец, где-то в углу неразборчивая подпись: 
"Костевич". 

Весь, значит, мир уже должен знать, кто такой Костевич - капитан, член главного 
артиллерийского комитета. 

В данном случае Костевич, впрочем, имел основание предполагать, что и личность 
и даже чин его мне известны: вся европейская печать на протяжении нескольких 
недель печатала сенсационные подробности об аресте в Германии русского капитана 
Костевича, обвиненного в шпионаже, и о вызванном этим дипломатическом инциденте.
 

По настоянию нашего посольства в Берлине он был в конце концов выпущен, и ему 
было предложено продолжать свою "научную командировку" в других странах, а мне 
поручалось организовать во Франции реабилитацию этого самого Костевича. 

Не успел я еще опомниться от первого взрыва возмущения за военную 
невоспитанность своего соотечественника, как он сам появился в дверях моей 
канцелярии и совершенно по-штатски собирался поздороваться, протягивая мне руку.
 

- Скажите, капитан,- обрезал я,- вы имеете представление о воинской дисциплине 
и чинопочитании? Благоволите прежде всего официально мне представиться. 

Невзрачный на вид человек, с плохо выбритым лицом был ошеломлен и, вспомнив, 
верно, свои кадетские годы, встал "смирно" и тоном надутого, но провинившегося 
парня объяснил свое вчерашнее вторжение в мою канцелярию в неприсутственные 
часы и порчу моего бювара стремлением сэкономить упущенное время. 

Окончив блестяще артиллерийскую академию, Костевич был оставлен при главном 
артиллерийском комитете и командирован за границу как специалист по трубкам; 
успехи попросту вскружили ему голову, он считал, что все ему позволено. Париж 
его протрезвил лучше, чем германская тюрьма, а наша встреча привела к совсем 
неожиданным для нас обоих последствиям. 

Совершенно случайно Михаил Михайлович Костевич оказался снова проездом в Париже 
в те дни, когда мне пришлось в начале мировой войны разрешать задачи 
организации материальной помощи русской армии из-за границы. 

Вот тогда-то я нашел в этом грубоватом и мало воспитанном капитане бесценного, 
неутомимого и высококвалифицированного помощника. Помимо этого он был глубоко 
честным русским человеком, страдавшим за участь русской армии и разделявшим все 
мои взгляды на необходимость самой срочной помощи из-за границы. 

Недаром всевластный тогда начальник артиллерийского снабжения Сергей Михайлович