Людерс-Веймарн. Истинное свое лицо они выявили лишь в первые дни войны. 

Оценка Извольским военных агентов была особой. У него с ними остались старые 
счеты по службе в Японии, где его донесения о вероятности русско-японской войны 
резко расходились с мнением военного агента. Впоследствии, как министру 
иностранных дел, венские провалы моих коллег тоже доставили ему немало хлопот, 
и потому на мой приезд в Париж он, вероятно, смотрел только как на избавление 
от неприятных воспоминаний о моем предшественнике. С первых же слов я 
почувствовал, что посол смотрит на меня как на лицо вполне правомочное и 
самостоятельное, которому он готов оказывать только нужное содействие. Такова, 
к сожалению, была установка во всех русских посольствах: военные агенты с 
болезненным служебным самолюбием охраняли свою независимость, а в результате 
эта междуведомственная борьба приводила, как показал опыт, к самым трагичным 
последствиям; она ставила перед Петербургом неразрешимый вопрос: кому верить - 
послу или военному агенту? Между тем в Париже в мае 1912 года достаточно было 
прочитать утром десяток газет, чтобы понять, что международная обстановка 
осложняется с каждым днем и что, не разбираясь в ней, военный агент не может 
выполнить своей основной задачи: предвидеть войну и своевременно известить о ее 
вероятности. 

- Я в большой европейской политике, а особенно во внутренней французской, 
новичок,- обратился я к Извольскому, после того как выслушал его рассказ о 
последнем разговоре с Пуанкаре.- Разрешите поэтому те донесения, в которых 
придется касаться этих вопросов, предварительно вам показывать. 

- Пожалуйста, пожалуйста,- смущенно пробормотал не ожидавший подобного 
обращения Извольский и, как всегда в подобных случаях, поправил свой неизменный 
монокль. 

Лед недоверия был надломлен, и вскоре посол уже давал мне на прочтение все свои 
важнейшие донесения не после, а до отправки их курьером в Петербург. 

Посольство в тот же день устроило мне прием у президента республики Фалльэра. В 
просторной гостиной крошечного Елисейского дворца, видевшего в своих стенах и 
Александра I и Наполеона III, у громадного окна, выходившего в вечнозеленый сад,
 стоял только один, и то незнакомый мне, господин в элегантном штатском сюртуке.
 При виде моего парадного мундира при всех орденах неизвестный немедленно пошел 
мне навстречу и почтительно представился: 

- Германский военный атташе подполковник Винтерфельд. Очень счастлив 
познакомиться. Я, как видите, тоже являюсь к президенту, чтобы поднести ему по 
поручению императора вот этот ценный исторический труд о Наполеоне. 

Не думал я в эту минуту, что с этим красивым, слегка седеющим коллегой, столь 
отличным от обычного типа самодовольных немецких генштабистов, будет связано у 
меня столько памятных воспоминаний. Надо было отдать справедливость Берлину, 
что на этот раз он выбрал, наконец, располагавшего к себе военного 
представителя: кроме наружности, в которой особенно выделялись умные 
проницательные глаза, сама манера обращения, прекрасный, без всякого акцента 
французский язык позволяли моему коллеге заслужить широкие симпатии. 

Вероятно с целью отвлечения внимания Франции от австро-русских конфликтов, 
Вильгельм последнее время всячески заигрывал с нашими союзниками, и ни для кого 
не было секретом, что на приемах военных атташе в Потсдаме император 
подчеркивал перед всеми свои симпатии к французскому военному атташе полковнику 
Пэллэ, с которым подолгу разговаривал. 

Когда после ухода Винтерфельда меня ввели в кабинет президента республики, я 
очутился перед очень тучным стариком самого добродушного вида, точь-в-точь 
таким, каким он был изображен накануне в веселом театральном ревю. 

"Папа" Фалльэр - иначе его никто в Париже не называл - был совершенно лишен той 
рисовки, которой заражены не только все французские министры, не только осколки 
старой аристократии, но и большинство буржуазии. 

На хорошем, но не изысканном языке, с небольшим крестьянским южным акцентом, 
старик сказал мне примерно следующее: 

- Я очень рад с вами познакомиться, полковник, но, к сожалению, я кончаю скоро 
свои семь лет президентства и, конечно, буду рад уехать в свою деревню. У нас 
ведь там виноградники, я сам с отцом на них работал и просто не понимаю, чем 
заслужил высокую честь представлять перед светом, и в особенности перед вашей 
великой страной, мою родину. Я так мало этого достоин. Я сохранил самые светлые 
воспоминания о моем путешествии в Россию. Прошу вас, полковник, познакомиться 
поближе с французским народом и с нашей армией, и я уверен, что вы их полюбите. 


Я был растроган. 

Вечер того же дня мне пришлось провести в обществе скромных профессоров