он добивается поста в Париже. Там, в этом современном международном Вавилоне, 
его жена может блеснуть брильянтами, а Ностиц затмить самого посла роскошными 
приемами. 

Париж лишний раз смог разинуть рот и позавидовать богатству "бояр рюсс", но 
Париж привык тоже быть свидетелем быстрого и бесследного исчезновения тех богов,
 которым он еще вчера поклонялся. Так случилось и с Ностицем. С немалым, 
впрочем, трудом удалось мне восстановить истинную причину его вынужденной 
просьбы об увольнении. Оказалось, что для вящего блеска своего парижского 
"двора" он взял себе в адъютанты красивого гусара, правда, не гвардейского, но 
Александрийского полка, шефом которого была сама Александра Федоровна. При 
таком муже, как Гришок, этому молодчику в красных чихчирах и с серебряными 
бранденбургами удалось иметь успех у супруги своего начальника. Дело 
ограничилось бы "семейными обстоятельствами", если бы французский генеральный 
штаб неожиданно не довел до сведения министра иностранных дел о подозрениях, 
падающих на этого гусара за преступную связь его с Берлином. Высоко метили на 
этот раз германские вербовщики! 

Все это мне было известно при моем приезде в Париж, но, считая Гришка за 
серьезного генштабиста, я все же надеялся получить от него какое-нибудь деловое 
наследство. Каково же было мое изумление, когда тут же по дороге с вокзала 
Ностиц извинился за невозможность говорить со мной о делах ранее двух-трех дней.
 

- Я хочу перед отъездом посетить некоторые полки,- объяснял он мне. Знаешь, 
после сдачи должности это удобнее сделать. 

В чем заключалось удобство, я не посмел допрашивать генерала; лучше поздно, чем 
никогда,- только подумал я, но понял, что данных о состоянии союзной армии мне 
получить от него не удастся, и решил терпеливо ждать возвращения Ностица. 

Я встретил его в совсем расстроенных чувствах. 

Он только что вернулся из поездки в Венсен - предместье Парижа, где квартировал 
37-й драгунский полк; всякая армия имеет такие полки и учреждения, которые 
считаются образцовыми и навсегда обречены на парадирование перед почетными 
иностранцами. 

- Я ужасно сожалею, милый друг,- сказал мне Ностиц,- что с первого же дня 
вынужден просить тебя распутывать случившуюся со мной возмутительную историю. 
Представь себе, поначалу все шло великолепно. Встретили меня драгуны с 
соответственной почтительностью, лошадь дали смирную, хорошо выезженную (это 
мне напомнило милых бывших полуштатских товарищей по кавалергардскому полку), 
проделали по плацу конное учение и предложили сняться во дворе, в казармах, 
общей конной группой. Но в эту минуту адъютант полка попросил моего разрешения 
пригласить сняться с нами и русского офицера, осматривавшего в тот же день этот 
полк. Отказать было невозможно, но мне в голову не приходило, для кого я 
устроил посещение полка. И вот передо мной предстал крохотный человечек в 
смокинге и вечерней накрахмаленной рубашке, но в желтых дневных ботинках и с 
зеленой дорожной кепкой на голове. Он представился мне штаб-ротмистром не то 
Изюмского, не то какого-то другого полка и казался особенно жалок среди 
сопровождавших его двух драгунских офицеров в их громадных медных касках с 
конскими хвостами. Я до того растерялся,- как всегда скороговоркой, закончил 
Ностиц,- что мог только по-русски сказать: "Подождите, потом, потом. Явитесь к 
нашему новому военному агенту полковнику Игнатьеву". 

- Хотел сделать как можно лучше,- объяснял мне дня через два вызванный мною 
виновник происшествия.- Смокинг на шелку надел вместо парадного мундира, желтые 
ботинки считал более-боевыми, чем лакированные, а кепка ближе подходила к 
русской военной фуражке, чем штатский котелок. 

Бедному ротмистру были незнакомы условные порядки ношения штатской одежды за 
границей, не менее сложные, чем указанные в русских военных уставах "формы 
одежды". 

Пришлось, как ни странно, начинать свою деятельность лаконическим приказом, 
вывешенным при входе в мою канцелярию, который гласил: "От восхода до заката 
солнца ношение военнослужащими вечерней одежды - фраков и смокингов - строго 
воспрещается". 

Пока Ностиц продолжал знакомиться с французской армией, я изучал оставленное им 
деловое наследство. Астрономические цифры исходящих номеров могли произвести 
сильное впечатление, но - увы! - большинство бумаг оказалось вполне невинного 
содержания: их без труда мог бы составлять любой писарь штаба дивизии. Но у 
Ностица во Франции такого писаря не было, и ему приходилось за эту работу 
"очень дорого", как он мне объяснял, "платить личному секретарю". 

"При сем представляется устав или газетная вырезка, или интересная статья",- 
гласила бумага, но ни одна не сопровождалась каким-либо комментарием и даже 
копией отправленного в Россию материала.