Мне как иностранцу было предложено, подав руку хозяйке дома, вести ее к столу. 
Хотел я, по европейскому обычаю, сесть за стол, как почетный гость, направо от 
хозяйки, но графиня указала мне место налево от себя. 

- Таков у нас обычай,- объяснила она,- ближе к сердцу. 

(Позднее я усвоил, что и движение на улицах направляется по левой стороне и что 
дверные ключи отмыкают двери поворотом не слева направо, а справа налево. Все 
наоборот, чем в других странах.) 

Как только начался обед, каждый из приглашенных стал поднимать бокал и, 
обращаясь по очереди сперва к дамам, а затем к кавалерам, ко всем по 
старшинству, проделывать следующую церемонию: поймав взгляд нужного лица, он 
поднимал полный бокал, принимал самый серьезный вид, смотрел прямо в глаза и 
тихо произносил: "Скооль!", с той же серьезностью выпивал вино, после чего 
снова поднимал уже пустой бокал и, не спуская глаз с отвечавшего ему теми же 
жестами лица, весь превращался в счастливую, очаровательную улыбку. 

Запомнив сложный ритуал, я решил было не ударить лицом в грязь, выпил "Скооль" 
за хозяйку дома и поднял бокал за самого хозяина дома. Но в этот момент мне 
захотелось провалиться сквозь землю: весь стол покатился со смеху с криками: 
"Десять стаканов! Десять стаканов!" Оказалось, что это штраф за нарушение 
установленного порядка: никто за здоровье хозяина пить не имеет права, и только 
после сладкого блюда почетный гость должен встать и от лица всех приглашенных 
поблагодарить хозяев за прием и выпить их здоровье. Любопытнее всего было, что 
почти тот же строгий ритуал соблюдался на самых маленьких товарищеских обедах 
без дам, которые мы с Петровым устраивали время от времени с целью сближения со 
шведскими офицерами армии и флота. 

Первое дипломатическое приглашение мы с женой получили, как ни странно, от 
японского посланника, женатого на скромной и милой маленькой японке. После 
великолепного завтрака, на который японский представитель собрал исключительно 
полезных для меня гостей - высший шведский командный состав, мы остались с 
хозяином дома вдвоем, раскуривая сигареты в его кабинете. 

- Мне даже неловко, господин министр, что вы в мою честь устроили столь большой 
и блестящий прием. 

- Что вы, что вы,- ответил хозяин,- война наша позади, и мы обязаны с вами 
показать иностранцам, насколько улучшились отношения наших стран. А что 
касается расходов, то я в них не стесняюсь. Мы, правда, получаем меньше 
жалованья, чем другие наши коллеги, но зато все приемы оплачиваются шведским 
банком - корреспондентом нашего государственного банка. Мы посылаем ему фактуры,
 а копии представляем в Токио, прилагая при этом в виде оправдательного 
документа только список приглашенных. Это просто и удобно,сказал японец, пустив 
очередной густой клуб сигарного дыма. 

Дипломатический корпус в Стокгольме был в гораздо большем фаворе, чем в 
Копенгагене; оно, впрочем, и понятно: дворянство тянется к дворянству, а в 
Швеции оно было в ту пору еще в полной силе и, хотя обедневшее, не уступало 
своего места разбогатевшей буржуазии, хранило свои традиции, свою 
обособленность и связанный с этим внешний блеск. Обеды бывали особенно нарядны: 
всякий уважающий себя швед и даже офицеры надевали в этих случаях фраки цветов 
своего семейного герба - синие, белые, фиолетовые, розовые, черные короткие 
штаны и шелковые чулки. Эта мода была занесена в Швецию из Англии. 

Нас с Петровым светские выезды интересовали только постольку, поскольку 
благодаря им можно было расширить быстро образовавшийся круг военных "друзей" 
(Гудавеннер), поскольку этим, в свою очередь, можно было парализовать 
враждебные, к России настроения, обеспечивая тем самым нейтралитет на случай 
надвигавшейся на Европу грозы. 

Пробным камнем для шведско-русской дружбы спокон веков являлся финляндский 
вопрос. Чуждая шведам и по национальности и по языку, но близкая им и по 
культуре и по своей природе и даже климату, Финляндия оставалась для Швеции 
воспитанной ею "приемной дочерью", похищенной могучей восточной соседкой. 

Дипломаты наши в Стокгольме в лице двух престарелых баронов, посланника 
Будберга и секретаря Сталя, боялись произносить даже слово "Финляндия"; подобно 
русским дипломатам в Копенгагене, писавшим донесения о нейтралитете Датских 
проливов, стокгольмские много лет писали свои соображения о нейтралитете 
Аландских островов. Мы же с Петровым чувствовали, что, чем ближе мы сойдемся со 
шведским миром, тем вероятнее натолкнемся на острый вопрос о наших отношениях к 
финнам. В этом случае надо было заранее выработать общую для нас обоих точку 
зрения и уже твердо ее держаться: от начальства нашего ждать указаний не 
приходилось. 

- Отчего вы, русские, не имеете особых симпатий к финляндцам? - готовились мы 
получить вопрос.