В декабре мы получили известие, что президент Соединенных Штатов и 
премьер-министр Великобритании в сопровождении значительного числа гражданских 
и военных специалистов приедут в январе в Касабланку, чтобы провести там 
конференцию, обеспечение которой возлагалось на нас. 

Я так и не узнал истинных причин, побудивших президента и премьер-министра 
выбрать Касабланку в качестве места проведения этой конференции. Возможно, оно 
было выбрано в надежде, что удастся убедить премьера Сталина приехать туда, или,
 вероятно, президент и премьер-министр усматривали определенные преимущества в 
морально-психологическом плане от проведения встречи на территории, только что 
захваченной союзными войсками. Однако нам это казалось рискованным делом, 
поскольку вражеские бомбардировщики время от времени появлялись в этом районе, 
а среди местного населения было много недовольных элементов, в том числе 
фанатиков, способных на любого рода экстремистские акции. Подготовка места 
встречи наших лидеров требовала больших усилий и осторожности, особенно в 
вопросах сохранения секретности. 

Работа конференции началась в соответствии с планом. На нее вызвали целый ряд 
английских и американских офицеров из всех видов вооруженных сил в качестве 
военных экспертов. Я прибыл в Касабланку после весьма рискованного полета, 
когда в пути неожиданно вышли из строя два двигателя нашего самолета. По 
приказу пилота капитана Джока Риди мы последние пятьдесят миль летели стоя у 
люков, готовые выпрыгнуть по первому его сигналу. С тревогой думал я о колене, 
поврежденном в молодые годы во время игры в футбол, но, к счастью, нам не 
пришлось воспользоваться парашютами. 

Фактически я участвовал в работе конференции всего один день, поскольку был 
слишком загружен неотложными делами в других местах. О большинстве событий и 
решений, принятых на ней, я узнал позднее, когда генерал Маршалл приехал ко мне 
в Алжир. Однако на одном из заседаний, на котором подробно рассматривалось 
военное положение в Северной Африке, мне еще пришлось присутствовать. 

Я подробно охарактеризовал обстановку, в результате которой мы были вынуждены 
отложить наступление на севере, и в общих чертах доложил о планируемом 
использовании сил 2-го корпуса в районе Тебессы. Я сообщил участникам 
конференции, что если нам удастся сосредоточить там весь корпус и поддерживать 
его и если противник не предпримет никаких активных действий, то позднее можно 
будет начать наступление в направлении на Габес или Сфакс. Но мы не могли 
гарантировать, что события будут развиваться именно так. Тем не менее мы 
наращивали силы максимально возможными темпами, однако главной заботой 
оставалось обеспечение нашего оголенного правого фланга. 

Здесь Александер прервал меня, заявив, что мы можем прекратить обсуждение 
вопроса относительно такого наступления, так как английские войска скоро 
окажутся в Триполи, и если этот порт будет в пригодном для эксплуатации 
состоянии, то английская 8-я армия подойдет к южной границе Туниса в течение 
первой недели марта. Это была большая новость! 

Затем у меня состоялись долгие беседы с генералом Маршаллом, Черчиллем и 
другими участниками конференции. Вечером мне сообщили, что президент хотел бы 
поговорить со мной наедине. Это была одна из сердечных личных бесед, которые я 
имел с Рузвельтом в ходе войны. Его оптимизм и бодрость, граничившие почти с 
беззаботностью, я приписывал той необычной атмосфере, которая была связана с 
таким смелым предприятием, как поездка в Касабланку. Сбросив с себя на 
несколько дней всю тяжесть государственных дел, он, казалось, испытывал 
огромный подъем оттого, что ему удалось тайно выскользнуть из Вашингтона и 
провести историческую конференцию на земле, которая всего два месяца назад была 
полем боя. Хотя он и признавал всю серьезность военных проблем, все еще 
стоявших перед союзниками, многие из его высказываний относились к далекому 
послевоенному будущему, в том числе к судьбам колоний и территориальных 
владений. 

Он много размышлял над возможностью Франции восстановить свое прежнее положение 
сильной и уважаемой державы в Европе, и в этой связи у него появилось 
пессимистическое настроение. Затем он упорно возвращался к мысли о том, как 
осуществить контроль над определенными стратегическими пунктами во французской 
империи, которые французы, возможно, как он считал, больше не смогут удерживать.
 

Особенно его интересовали мои впечатления о некоторых наиболее выдающихся 
французских деятелях, в частности о Буассоне, Жиро, де Голле и Фландине (с 
последним я не встречался вообще). 

Мы детально рассмотрели военные и политические события предшествовавших десяти 
недель; он был явно доволен тем прогрессом, которого мы добились. Однако когда 
я в общих чертах набросал некоторые возможные неудачи, связанные с зимними 
условиями, он реагировал на это так, будто я слишком преувеличил свои опасения. 
И если мы оба понимали, что войска держав "оси" не могли противостоять 
охватывающему маневру английских войск под командованием генерала Александера и 
наших сил в Северной Африке, то оценка президентом Рузвельтом сроков