однако при появлении первых признаков нашей слабости он без колебаний повернет 
против нас. Дарлан на все высказывания недовольства в адрес этих двух лиц 
неизменно отвечал: "Я и сам не хочу иметь их на этих постах, однако управление 
арабскими племенами - дело сложное, требующее большого опыта работы с ними. Как 
только вы подберете подходящих людей, достаточно опытных и лояльных французов, 
я немедленно устраню этих двух должностных лиц". 

Мы решили привезти в Алжир Марселя Пейрутона. Мне доложили, что Пейрутон в то 
время фактически находился в изгнании в Аргентине и не мог вернуться во Францию 
из-за враждебности к нему Лаваля{16}, самой зловещей марионетки Гитлера. 

Сообщалось также, что ранее он пользовался в Северной Африке репутацией умелого 
колониального администратора. Однако в течение длительного времени он входил в 
правительство Виши и поэтому считался в демократическом мире фашистом. Мы 
объяснили наши трудности государственному департаменту и после обмена 
несколькими депешами получили ответ о согласии с нашей идеей. 

Пейрутона привезли в Алжир и назначили губернатором; это было нашей ошибкой, 
хотя он и выгодно отличался от своего слабовольного и нерешительного 
предшественника. Тем не менее было очень трудно найти людей даже с каким-нибудь 
опытом работы в системе французской колониальной администрации, не запятнавших 
себя связями с вишистами. Вначале мы думали использовать Маета, Бетуара и 
некоторых других, уже доказавших свое дружественное отношение к нам. Однако и 
здесь мы натолкнулись на трудности, связанные с настроениями во французских 
войсках, в помощи которых мы остро нуждались. Мы добились официального 
признания Маета и Бетуара, даже обеспечили их продвижение по службе, но не 
могли добиться их признания в общественном плане. Враждебное отношение к ним 
было настолько сильным, что они сами и генерал Жиро не рекомендовали нам 
использовать их на административных постах. 

В это время я допустил другую ошибку, хотя и действовал из лучших побуждений. Я 
имею в виду введение цензуры на политические сообщения из Северной Африки 
сроком на шесть недель. Хотя я и испытывал личную неприязнь к цензуре, мне все 
же пришлось пойти на эту меру. Наш план заключался в том, чтобы содействовать в 
конечном счете союзу между местной французской администрацией и силами де Голля 
в Лондоне. Это была трудная, как мы понимали, задача, но решить ее было 
необходимо. 

Антагонизм с де Голлем во французской армии в Северной Африке и на всех уровнях 
гражданской администрации сильно укоренился; однако де Голль пользовался явной 
популярностью среди гражданского населения, и она постепенно росла, по мере 
того как все отчетливее вырисовывались успехи союзников. Сторонники де Голля в 
Лондоне использовали любую возможность для ожесточенных нападок на каждого 
французского военного или гражданского деятеля в Африке, а те, в свою очередь, 
отвечали им публично в не менее резких выражениях. Я считал, что разрешить 
раздувать подобную публичную перепалку, оскорбительную для обеих сторон, 
означало создать такие условия, которые сделали бы невозможным примирение в 
будущем. Введя цензуру, я предотвратил участие местных французских должностных 
лиц в этой публичной ссоре. Они ожесточенно доказывали неправильность этого 
моего шага, как, впрочем, и представители прессы при штабе. Я считаю, что эти 
ограничения дали некоторый положительный результат, и они были сразу же сняты, 
как только я узнал, что Жиро и де Голль согласились встретиться, в Касабланке. 

Запутанность военной и политической обстановки еще больше осложнялась 
экономическим положением в Северной Африке, которая оказалась лишенной ввоза 
традиционных товаров. Морского транспорта не хватало, и каждое суденышко 
использовалось только для доставки боевых грузов. Ощущалась острая нужда в 
пшенице, угле, одежде, медикаментах и других предметах потребления. 

В декабре к нам прибыли первые представительниц женского вспомогательного 
корпуса. До прибытия в Лондон я был противником использования женщин на военной 
службе. Однако в Англии, когда я увидел их блестящую работу, в том числе в 
составе боевых расчетов зенитных батарей, мое отношение к этому вопросу 
полностью изменилось. В Африке многие офицеры все еще сомневались в полезности 
женщин-военнослужащих. Эти люди просто не видели изменявшихся требований войны. 
Навсегда канули в прошлое элементарные штабы Гранта и Ли. Многочисленное войско 
канцелярских клерков, стенографов, телефонистов, шоферов стало существенным 
компонентом воюющей армии, и едва ли было разумно назначать для выполнения этих 
функций людей из боевых частей, когда имелось большое число достаточно 
высококвалифицированных женщин. С первых дней их репутация деловых и 
добросовестных исполнителей крепла в войсках. К концу войны даже самые упорные 
противники призыва женщин для службы в действующей армии изменили свою точку 
зрения. Сначала женский персонал ограничивали работой в общей части штаба и на 
тыловых базах, но потом их стали посылать в войска. Что касается медицинских 
сестер, то они уже давно перестали вызывать удивление у личного состава боевых 
частей. С первых дней этой войны наши медицинские сестры вели себя в духе 
традиций времен Флоренс Найтингейл. 

Глава 8. Тунисская кампания