уэр 
вместо ворчания по поводу дозволенного ограниченного пространства на поле для 
гольфа предпочитал шутить на эту тему, сказав как-то своему старому другу из 
Абилина: "Я думаю, что на следующий год мне придется играть по женской 
программе даже и на этом поле"*35. В ту зиму ему удалось попасть мячом в лунку 
с первого удара, о чем он не переставал хвастать.
       Мыслями он все чаще обращался к годам своей юности. Посетители отмечали, 
что он чаще вспоминал то время, когда был кадетом, или свои детские годы в 
Абилине, или когда был младшим офицером, чем период пребывания в штабе 
верховного командования союзными экспедиционными силами или в Белом доме. В 
апреле 1968 года он узнал, что подготовленным планом реорганизации 
правительственных структур предусматривается передача всех дел Комиссии по 
американским военным памятникам Управлению по делам ветеранов. Он немедленно 
написал Президенту Джонсону: "С моей точки зрения, и как младшего офицера, 
служившего когда-то в Комиссии по американским военным памятникам, и как 
должностного лица, следившего в течение многих лет за деятельностью комиссии в 
этой области, я надеюсь, что Вы не одобрите это предложение и отклоните его".
       Его мотивы объяснялись не только ностальгией. Комиссия отвечала за 
состояние кладбищ, некоторые из них были особенно красивы. Ни один гражданин 
Америки не может посетить их, — например, кладбище в Омаха-Бич, — не испытав 
при этом прилива гордости, — настолько хорошо они содержатся. Эйзенхауэр 
объяснил Джонсону, что эти кладбища, закрытые для будущих захоронений, скорее 
являются памятниками. "Почти все они находятся в других странах, и каждое 
дорого родным и близким тех, кто погиб во время двух мировых конфликтов. 
Комиссия по американским военным памятникам всегда поддерживала состояние этих 
кладбищ на самом высоком уровне". Джонсон удовлетворил просьбу Эйзенхауэра*36.
       Эйзенхауэр написал это письмо из госпиталя на базе ВВС, так как в апреле 
1968 года у него случился третий инфаркт. Через месяц он уже оправился 
настолько, что его можно было поместить в восьмую палату госпиталя им. Уолтера 
Рида. Несмотря на отсутствие дееспособного статуса, он не потерял вкус к 
командованию. Главному военному врачу госпиталя он приказал предоставить трем 
медицинским сестрам, сопровождавшим его в самолете во время перелета в 
Вашингтон, несколько дней отпуска в Вашингтоне, прежде чем они возвратятся к 
своим служебным обязанностям.
       В госпитале им. Уолтера Рида Эйзенхауэру создали такие условия и 
предоставили такое лечение, на которые только были способны армия и современная 
медицина. Мейми поселилась рядом с ним в небольшой комнате, примыкавшей к 
палате. Большую часть комнаты занимала высокая больничная кровать, было очень 
тесно, но Мейми хотела здесь находиться. (Она не мыслила жить в Геттисберге 
одна. Однажды она заметила: "Каждый раз, когда Айк уезжал, дом становился 
пустым. Когда он возвращался, дом опять оживал".) Для женщины, которая любила 
окружать себя безделушками и фотографиями, комната была удивительно пустой. И 
Мейми посвящала немало времени изготовлению диванных подушек. Она сшивала 
вышитые крестом две половинки, затем набивала их и готовые подушки дарила 
друзьям.
       К июлю Эйзенхауэр поправился настолько, что стал проявлять интерес к 
кампании по выборам президента. Он оставался приверженцем Никсона отчасти еще и 
потому, что его внук Дэвид ухаживал за дочерью Никсона Джулией. Он решил 
объявить о своей поддержке Никсона до начала конференции, на которой официально 
называются фамилии кандидатов в президенты. 15 июля, когда Никсон нанес ему 
короткий визит, Эйзенхауэр сообщил о своем решении.
       Два дня спустя появилось заявление Эйзенхауэра. Он утверждал, что 
поддерживает кандидатуру Никсона, так как восхищается "его личными качествами: 
интеллектом, проницательностью, решительностью, теплотой и, особенно, 
честностью". Он направил Никсону копию пресс-релиза, на котором сверху его 
рукой было написано: "Дорогой Дик, это то, что я делал с истинным удовольствием,
 Д. Э."*37
       Конференция открылась в Майами 5 августа. В тот вечер Эйзенхауэр надел 
костюм, телевизионные камеры были установлены в госпитале им. Уолтера Рида. Он 
обратился с речью к делегатам, которые на несколько минут прекратили 
лихорадочную активность и слушали в почтительном молчании обращенные к ним 
ободряющие слова. На следующее утро у Эйзенхауэра снова был сердечный приступ.
       На этот раз у приступа была иная форма — он не вызвал новых разрушений 
сердечной мышцы, но сильно нарушил ритм, периодически сердце выходило из-под 
контроля и наступала фибрилляция. Сердце не билось, а вибрировало и не 
перегоняло кровь. Когда фибрилляция начиналась, врачи восстанавливали 
ритмичность сердца, применяя электрические импульсы. Все боялись, что это будет 
конец. Джон и Барбара поселились в гостинице при госпитале, а их дети и друзья 
поблизости от Вашингтона. Джон стал готовить детальный план похорон. Но через 
неделю фибрилляция прекратилась, и вскоре жизнь Эйзенхауэра была вне опасности. 
Он даже вновь стал принимать посетителей.
       В годовщину его семьдесят восьмого дня рождения армейские музыканты 
прямо около палаты исполнили для него серенаду. Эйзенхауэра подвезли к окну, и 
он выразил свою благодарность улыбкой и помахал пятизвездным флажком. Все 
видели, что он очень слаб, и у многих появились слезы на глазах.
       Однако сам он был спокоен и весел. Он сказал Джону, что освободился от 
тяжелой думы, когда узнал о принятии закона о пожизненной охране секретной 
службой вдов бывших президентов. "Этим последним августом, — сказал он, — когда 
дело обернулось так, что, казалось, я могу уйти из жизни, меня беспокоило 
единственное — что будет с Мейми. Теперь у меня не б