подготовлен к принятию на себя всего груза ответственности президентства"*33.
       Но эта оценка не была безоговорочной поддержкой выдвижения в кандидаты. 
Эйзенхауэр не говорил, что Никсон хорошо подготовлен, или "полностью способен", 
или что-либо в этом роде, он говорил только, что Никсон был лучше подготовлен, 
чем кто-либо другой. В марте, когда друзья прибыли к Эйзенхауэру в Палм-Дезерт 
с ежегодным визитом, зашел разговор о политике. Слейтер записал, что "многие из 
нас все еще возмущены тем, что Никсон не провел в 1960 году избирательную 
кампанию лучшим образом, и каждый из нас знает один или несколько случаев, 
когда результаты были бы лучше, если бы он последовал совету. Президент 
[имеется в виду Эйзенхауэр] все еще не понимает, почему Никсон и Лодж не 
обратились к нему за помощью и не следуют его, Эйзенхауэра, позиции в 
управлении страной". Но после обсуждения всех конкурентов Эйзенхауэр и его 
друзья пришли к выводу, что "Никсон, вероятно, будет лучшим президентом"*34.
       После того как Эйзенхауэр оправился от инфаркта в сентябре 1955 года, 
врачи уверяли, что с медицинской точки зрения ему вовсе не противопоказано 
выставить свою кандидатуру на второй президентский срок, они же предсказали, 
что он сможет вести активный образ жизни в течение десяти лет. В ноябре 1965 
года, когда он и Мейми на неделю приехали в Аугусту, в один из вечеров он вдруг 
отметил, что десятилетний срок истек. На следующий день в комнате Мейми с ним 
случился второй инфаркт. Он сразу же был помещен в ближайший армейский 
госпиталь, а через две недели его перевели в госпиталь им. Уолтера Рида. 
Выздоровление шло медленно, но для семидесятипятилетнего мужчины, перенесшего 
два обширных инфаркта, удивительно хорошо. Вскоре врачи разрешили ему играть в 
гольф, но при условии, что он будет передвигаться только в гольф-карте и играть 
не более чем на трех лунках.
       Но сердце его продолжало слабеть, и он понимал это. Он был человеком, 
который всю жизнь смотрел фактам в лицо. Приближался конец, и он стал 
готовиться к нему. Он распродал стадо шотландских коров и привел в порядок все 
свои прочие дела. Он уже решил, что будет похоронен в Абилине, где и выстроил 
маленькую часовню напротив дома своего детства и рядом с библиотекой и Музеем 
Эйзенхауэра. Это была маленькая, простая, достойного вида часовня, сложенная из 
местного песчаника, прекрасно соответствующая небольшому тихому городку на 
Равнинах. В 1967 году по его указанию гроб с Айки перенесли с кладбища Фермаунт 
в Денвере и захоронили у ног в том месте, которое он зарезервировал для себя и 
Мейми.
       Той зимой по пути в Палм-Дезерт Эйзенхауэр сделал остановку в Абилине, 
чтобы посетить часовню. Уже в Калифорнии он выглядел расстроенным и подавленным,
 и не мыслью о своей собственной смерти, а маленькой пластинкой с надписью в 
полу часовни над гробом Айки — вещественным напоминанием их с Мейми потери в 
1921 году, когда умер их трехлетний сын. Вскоре к нему вернулось, не без помощи 
друзей, его естественное хорошее настроение. Этому также помогли и выигрыши в 
бридже, и возможность играть в гольф в великолепном климате пустыни. Эйзенхауэр 
вместо ворчания по поводу дозволенного ограниченного пространства на поле для 
гольфа предпочитал шутить на эту тему, сказав как-то своему старому другу из 
Абилина: "Я думаю, что на следующий год мне придется играть по женской 
программе даже и на этом поле"*35. В ту зиму ему удалось попасть мячом в лунку 
с первого удара, о чем он не переставал хвастать.
       Мыслями он все чаще обращался к годам своей юности. Посетители отмечали, 
что он чаще вспоминал то время, когда был кадетом, или свои детские годы в 
Абилине, или когда был младшим офицером, чем период пребывания в штабе 
верховного командования союзными экспедиционными силами или в Белом доме. В 
апреле 1968 года он узнал, что подготовленным планом реорганизации 
правительственных структур предусматривается передача всех дел Комиссии по 
американским военным памятникам Управлению по делам ветеранов. Он немедленно 
написал Президенту Джонсону: "С моей точки зрения, и как младшего офицера, 
служившего когда-то в Комиссии по американским военным памятникам, и как 
должностного лица, следившего в течение многих лет за деятельностью комиссии в 
этой области, я надеюсь, что Вы не одобрите это предложение и отклоните его".
       Его мотивы объяснялись не только ностальгией. Комиссия отвечала за 
состояние кладбищ, некоторые из них были особенно красивы. Ни один гражданин 
Америки не может посетить их, — например, кладбище в Омаха-Бич, — не испытав 
при этом прилива гордости, — настолько хорошо они содержатся. Эйзенхауэр 
объяснил Джонсону, что эти кладбища, закрытые для будущих захоронений, скорее 
являются памятниками. "Почти все они находятся в других странах, и каждое 
дорого родным и близким тех, кто погиб во время двух мировых конфликтов. 
Комиссия по американским военным памятникам всегда поддерживала состояние этих 
кладбищ на самом высоком уровне". Джонсон удовлетворил просьбу Эйзенхауэра*36.
       Эйзенхауэр написал это письмо из госпиталя на базе ВВС, так как в апреле 
1968 года у него случился третий инфаркт. Через месяц он уже оправился 
настолько, что его можно было поместить в восьмую палату госпиталя им. Уолтера 
Рида. Несмотря на отсутствие дееспособного статуса, он не потерял вкус к 
командованию. Главному военному врачу госпиталя он приказал предоставить трем 
медицинским сестрам, сопровождавшим его в самолете во время перелета в 
Вашингтон, несколько дней отпуска в Вашингтоне, прежде чем они возвратятся к 
своим служебным обязанностям.
       В госпитале им. Уолтера Рида Эйзенхауэру создали такие условия и 
предоставили такое лечение, на которые только были способны армия и современная 
медицина. Мейми поселилась рядом с ним в небольшой комнате, примыкавшей к 
палате. Большую часть комнаты занимала высокая больничная кровать, было очень 
тесно, но Мейми хотела здесь находиться. (Она не мыслила жить в Геттисберге