полностью свести на нет эффективность действий Президента"*21.
       Несмотря на такое важное признание, Эйзенхауэр одобрил дополнительные 
полеты, но не более одного в месяц. В числе причин такого решения — стандартное 
предположение разведывательных органов: если даже Советы и собьют У-2, они 
никогда этого не раскроют, поскольку иначе будут вынуждены признать, что облеты 
их территории совершаются уже несколько лет подряд, а они не могли помешать им. 
Логика подобного рассуждения была спорной, но достаточно реальным было сильное 
желание получить больше фотографий. В конце марта, когда Ричард Бисселл 
объяснял Эйзенхауэру, почему ЦРУ считает, что русские сооружают новые площадки 
для запуска ракет, Джон Эйзенхауэр и Гудпейстер показывали ему на громадной 
карте России предполагаемый маршрут полета.
       Эйзенхауэр отбросил свои возражения и дал разрешение на один полет. Он 
состоялся 9 апреля. Русские засекли У-2 на своих радарах и сделали несколько 
попыток сбить самолет ракетами класса "земля — воздух" (САМ), но все же полет 
закончился успешно. Полученные снимки не подтвердили строительства новых 
площадок для запуска ракет. В апреле Бисселл запросил разрешения еще на один 
полет. Эйзенхауэр дал согласие: в любой день в течение ближайших двух недель. 
Но как раз в это самое время территория России закрылась облаками. А чтобы 
получить снимки, для У-2 нужна практически безоблачная погода.
       Погода не улучшалась, и Бисселл попросил продлить срок. Эйзенхауэр 
поручил Гудпейстеру позвонить Бисселлу и сообщить о разрешении Президента 
использовать еще одну неделю. Гудпейстер сделал это официально, даже составил 
записку для подшивки в дело: "После обсуждения с Президентом я информировал 
г-на Бисселла, что может быть проведена дополнительно одна операция при условии,
 что она будет осуществлена до 1 мая. Ни одна операция не должна осуществляться 
после 1 мая". На этой дате настоял Эйзенхауэр, поскольку не хотел действовать в 
провокационной манере накануне встречи на высшем уровне*22.
       1 мая погода улучшилась. В то утро молодой пилот Фрэнсис Гарри Пауэрc, 
работавший по контракту на ЦРУ, взлетел с аэродрома Адана в Турции и взял курс 
на Бодо в Норвегии. Маршрут его полета пролегал над территорией Советского 
Союза.
       А тем временем Эйзенхауэр готовился к встрече на высшем уровне. В марте 
и апреле он встречался с де Голлем и Аденауэром в Белом доме. Он получил их 
согласие, чтобы на переговорах в Париже разоружение обсуждалось как главный 
вопрос. В качестве добавления к договору о запрещении ядерных испытаний он 
намеревался предложить новый вариант программы "Открытое небо". Это предложение 
предусматривало непрерывную инспекцию с воздуха, никоим образом не связанную ни 
с одним из аспектов разоружения и осуществляемую только в отдельных взаимно 
согласованных районах, например, в Сибири и на Аляске. Эйзенхауэр был 
оптимистичен. Страстное желание совершить прорыв в гонке вооружений, этот 
заключительный акт его роли как мирового лидера, было велико, как никогда. 
Гертер, его государственный секретарь, относился к Советам гораздо мягче, чем 
Фостер Даллес. Советник Эйзенхауэра по науке заверил его, что запрещение 
испытаний не только повысит моральный престиж Америки, но и упрочит ее 
стратегическое положение. В Объединенном комитете начальников штабов работали 
уже не его сверстники Брэдли и Рэдфорд, как в прежние годы, а другие, которые в 
годы второй мировой войны были молодыми офицерами и потому не могли произвести 
на него впечатление. Макмиллан хотел запрещения испытаний. Де Голль хотел мира. 
Хрущев хотел соглашения. Эйзенхауэр был готов пойти на некоторый риск и 
некоторые уступки. Атмосфера накануне открытия совещания в верхах не могла бы 
быть лучше.
       В полдень 1 мая, за две недели до намеченного отлета Эйзенхауэра в Париж,
 ему позвонил Гудпейстер: "Один из наших разведывательных самолетов, 
совершающий плановый полет со своей базы в Адане, запаздывает, возможно, он 
потерян".
       Информация была неприятной, но тревоги не вызывала. Если самолет 
потерпел аварию или сбит, то вряд ли пилот Фрэнсис Пауэрс остался жив. Кроме 
того, ЦРУ заверило Президента: если самолет будет падать, он разрушится или в 
воздухе, или в момент удара о землю, так что никаких вещественных доказательств 
его шпионской миссии не останется. В аппаратуру был встроен механизм 
самоуничтожения. Но ЦРУ утаило от Эйзенхауэра, что механизм этот приводится в 
действие пилотом и взрывной заряд весит всего два с половиной фунта — едва ли 
этого достаточно, чтобы уничтожить такой большой самолет, как У-2, что сотни 
футов туго скрученной кинопленки останутся невредимыми при падении самолета и 
возникшем пожаре, а это как раз и явится тем исчерпывающим вещественным 
доказательством, которое было необходимо Советам. Эйзенхауэр посчитал, что 
пилот мертв, а от самолета остался только обгоревший мусор. Он поблагодарил 
Гудпейстера за информацию и занялся другими делами*23.
       На следующее утро, 2 мая, Гудпейстер вошел в Овальный кабинет. "Г-н 
Президент, — сказал он, — мне сообщили из ЦРУ, что судьба разведывательного 
самолета У-2, о котором я говорил вам вчера, все еще неизвестна. Пилот сообщил 
о пожаре в двигателе, когда был над территорией России примерно на расстоянии 
одной тысячи трехсот миль от границы, и с того момента связь с ним прервалась. 
Учитывая количество топлива на борту самолета, шансов на то, что он еще 
находится в воздухе, нет"*24. Если Пауэрс не был в воздухе, стало быть, он 
мертв, а самолет разрушен. Поэтому Эйзенхауэр решил ничего не предпринимать и 
оставить следующий шаг за Хрущевым, который, как предполагали (или надеялись), 
также не будет ничего предпринимать. Если намерения Хрущева в отношении встречи 
в верхах были искренними, то он постарается принизить значение этого инцидента 
или совсем проигнорирует его, ограничившись одним или двумя замечаниями