Рестон спросил Эйзенхауэра, нельзя ли изложить законопроект в другой 
редакции — чтобы речь в нем шла только о праве голосовать. Эйзенхауэр 
отреагировал на такую постановку вопроса с неохотой: "Этим утром я читал 
отдельные разделы законопроекта и некоторые фразы просто не мог понять до конца.
 Поэтому прежде чем комментировать законопроект, я хотел бы обсудить с 
министром юстиции точное значение этих фраз" *13.
       Это было ошеломляющее признание в некомпетентности. Эйзенхауэр продвигал 
законопроект в течение двух лет, ему удалось провести его через Палату 
представителей, его рассматривали в Сенате, и вот теперь Президент заявляет: он 
не знает, что из себя представляет этот законопроект. Своим "признанием" 
Эйзенхауэр откровенно пригласил сенаторов из южных штатов поработать над 
законопроектом — что-то в нем исправить, что-то убрать, чем они и не замедлили 
заняться. Они предложили поправку к законопроекту, которая гарантировала 
проведение суда над каждым, кто будет обвинен в неуважении к суду при 
рассмотрении дел о нарушении гражданских прав. Поскольку списки судей и 
присяжных составлялись на основании списков избирателей, а они состояли 
практически только из белых, то эта поправка сводила на нет реальное влияние 
законопроекта — ведь на деле маловероятно, почти немыслимо, чтобы суд, 
состоящий из белых южан, вынес приговор другому белому за нарушение прав негра. 
Но право обвиняемого на рассмотрение его дела в суде, состоящем из равных ему, 
было такой давней и такой священной американской традицией, что эту поправку 
поддержали либералы с Севера, например Джозеф О'Махани из Вайоминга и Франк 
Черч из Айдахо. Эйзенхауэр призвал республиканцев не принимать поправку, а 
Ноулэнд заявил в Сенате, что голосование в пользу суда присяжных "будет 
голосованием за то, чтобы похоронить на этой сессии... законопроект о 
предоставлении реального права на голосование". На это Линдон Джонсон ответил: 
"... люди никогда не согласятся с концепцией, что человека можно без суда 
публично заклеймить как преступника" *14.
       10 июля в Овальном кабинете Эйзенхауэр в течение часа совещался с 
Расселом. Энн Уитмен записала в своем дневнике, что Рассел "проявил некоторую 
эмоциональность в связи с обсуждавшимся вопросом, но держал себя очень хорошо". 
Затем Уитмен, которая всегда была лояльна по отношению к Эйзенхауэру и почти 
всегда безоговорочно на его стороне, отметила, что Президент "совсем не выражал 
несочувствия к позиции, которой придерживаются такие люди, как сенатор Рассел". 
Эйзенхауэр был "намного более готов, чем я, например, поддерживать их взгляды", 
— бранит его Уитмен за поддержку взглядов сторонников сегрегации. "Я жил на Юге,
 помните это", — сказал Президент своей секретарше. Она надеялась и верила в 
твердость его позиции — "необходимо защитить право на голосование". Затем, 
выражая точку зрения миллионов американцев — негров и белых, республиканцев и 
демократов, северян и южан, либералов и консерваторов, Уитмен пишет: "Мне это 
кажется чудовищным, поскольку это право уже было записано в Конституции много 
лет назад, а мы наконец подошли к тому, что некоторые из наших граждан 
действительно могут иметь такое право" *15.
       22 июля, когда в Сенате продолжались дебаты, Эйзенхауэр написал Сведу, 
жившему уже два десятилетия в Северной Каролине: "Я думаю, что ни одно событие 
во внутренней жизни страны за много лет не взволновало население так, как 
решение Верховного суда в 1954 году о десегрегации обучения в школе". По его 
мнению, "законы редко бывают эффективными, если они не представляют воли 
большинства"; "если эмоциональная возбужденность очень высока", то прогресс 
должен быть постепенным и учитывать "человеческие чувства", иначе "нас 
постигнет... беда". Юг жил в течение трех напряженных лет, зная о деле Плесси, 
как законопослушный регион, "поэтому невозможно ожидать, что поведение южан 
быстро изменит одно лишь решение Верховного суда".
       В следующем абзаце письма Эйзенхауэра Сведу содержится наиболее 
красноречивое и сжатое определение роли Верховного суда в жизни Америки, 
которое он давал когда-либо. "Я придерживаюсь основного принципа, — писал 
Эйзенхауэр, — что Конституцию должно уважать, а это означает — уважать 
толкование Конституции Верховным судом, иначе мы получим хаос. Мы не можем 
представить успешной такую форму правления, при которой каждый член общества 
имеет право толковать Конституцию в соответствии со своими собственными 
убеждениями, верованиями и предрассудками. Возникнет хаос. В это я верю всем 
сердцем и буду всегда поступать соответственно" *16.
       Это было частное письмо. Но в тот день, когда оно было написано, 
Эйзенхауэр получил другое письмо (которое уже стало известно общественности) от 
губернатора Южной Каролины Джимми Бирнса, который высказывался в поддержку 
священного права суда присяжных заседателей. "Когда я читал Ваше письмо, — 
отвечал Эйзенхауэр, — мне показалось: против чего Вы действительно возражаете, 
так это против предоставления полномочий министру юстиции предъявлять 
гражданские иски". Эйзенхауэр сказал Бирнсу, что право голосовать действительно 
является священным. Хотя "меньше всего на свете я хотел бы преследовать 
кого-либо". Эйзенхауэр указал Бирнсу: "...право на голосование является для 
нашего образа жизни самым важным по сравнению со всем остальным" *17.
       Высказывания Президента о гражданских правах, взятые вместе — из частных 
бесед и писем губернаторам южных штатов или из выступлений на заседаниях и 
пресс-конференциях, — больше запутывали, чем вносили ясность. Поскольку 
политические деятели из южных штатов предпочитали слышать то, что Президент 
говорил, — а он объявил себя твердым приверженцем Конституции, что имело скорее 
ритуальное, чем действительное значение, — это привело их к мысли: Эйзенхауэр 
сочувствует белому Югу и крайне неохотно относится к идее использовать силу, 
чтобы обеспечить выполнение мер, вытекающих из решения по делу Брауна.