| |
Затем подошло время ехать в Белый дом и забрать там Гарри Трумэна и его
жену Бесс. После короткой встречи в ноябре Эйзенхауэр всего один раз обращался
к Президенту — 15 января он послал ему телеграмму, в которой сообщал, что из
газет ему стало известно о намерении Трумэна сразу же после окончания церемонии
приведения к присяге отбыть поездом в г. Индепенденс, штат Миссури. "Я полагаю,
— советовал он,— что для Вас и Вашей семьи было бы более удобным, если бы Вы
воспользовались "Индепенденсом", а не пульманом"*. "Если Трумэн пожелает
воспользоваться самолетом, — писал Эйзенхауэр,— я буду чрезвычайно рад передать
командованию военно-воздушных сил, чтобы они предоставили самолет"*11. Трумэн
не ответил на это обращение (20 января сразу же после окончания церемонии он и
Бесс уехали поездом).
[* "Индепенденс" — название правительственного самолета. Пульман —
мягкий железнодорожный вагон.]
Когда автомобиль Эйзенхауэра остановился у портика Белого дома,
новоизбранный президент проявил свою неприязнь к уходящему президенту,
отказавшись от приглашения войти в дом и выпить чашку кофе. Вместо этого
Эйзенхауэр сидел в автомобиле и ждал появления Трумэнов. К Капитолию в машине
они ехали вместе, но атмосфера была холодной. Как писал позднее Трумэн,
Эйзенхауэр первый нарушил молчание, сказав: "Я не был на вашей инаугурации в
1948 году по причине моего хорошего отношения к вам — если бы я присутствовал,
то внимание публики было бы отвлечено на меня". Трумэн отпарировал: "Айк, я не
просил вас приезжать, но, может быть, вы все-таки были здесь тогда?" Эйзенхауэр
отрицал, что подобный разговор когда-либо имел место. Он утверждал, что лишь
спросил Трумэна о том, кто отдал приказ, чтобы Джон смог прибыть из Кореи для
участия в инаугурации. По словам Эйзенхауэра, Трумэн ответил: "Я отдал этот
приказ". Трумэн свидетельствовал: "Президент Соединенных Штатов отдал приказ
вашему сыну присутствовать на вашей инаугурации. Президент полагал, что вашему
сыну будет интересно и поучительно быть свидетелем того, как его отец дает
присягу при вступлении на пост президента"*12.
Через три дня после совместной поездки к Капитолию Эйзенхауэр направил
Трумэну письмо с выражением признательности "за те многочисленные знаки
внимания, которые Вы оказали мне на заключительном этапе деятельности Вашей
Администрации... Я хочу особенно поблагодарить Вас за заботу, выразившуюся в
отдаче приказа об отправлении моего сына из Кореи домой... и еще более за то,
что Вы не дали знать ни ему, ни мне, что это Вы отдали приказ"*13. Это письмо
было последним обращением Эйзенхауэра к Трумэну, так же как и 20 января было
последним днем, когда они были вместе. Правда, было одно исключение — похороны
Джорджа Маршалла. Но это случилось уже после того, как Эйзенхауэр оставил пост
президента.
Эйзенхауэр и Трумэн вместе прошли через ротонду к восточному фасаду
Капитолия, где была сооружена почетная трибуна. Толпа на площади была огромной
— самой большой за всю историю инаугураций и празднично настроенной.
Республиканцы неприкрыто радовались. Вот свидетельство Джорджа Мэрфи,
киноактера и будущего сенатора-республиканца: "Это все так чудесно, это похоже
на то, что вы как будто бы вышли на яркий солнечный свет после долгого
пребывания во тьме"*14. И действительно — облака стали рассеиваться и выглянуло
солнце. Все сошлись на том, что Эйзенхауэру повезло: день выдался очень
приятный, хотя и холодный немного. Эйзенхауэр был одет в темно-синее двубортное
пальто, его шею закрывал белый шарф. В 12 часов 32 минуты верховный судья Фред
Винсон привел Эйзенхауэра к присяге.
Прежде чем произнести свою инаугурационную речь, Эйзенхауэр улыбнулся,
строгое, даже чуть-чуть угрюмое выражение его лица сменилось знаменитой широкой
улыбкой, он поднял руки над головой и сделал ими знак "V", означавший победу.
После того как приветственные возгласы умолкли, Эйзенхауэр прочитал молитву,
которую он сочинил утром и в которой просил всемогущего Бога "помочь ему
полностью и целиком посвятить себя служению присутствующим здесь людям и их
согражданам, где бы они ни находились". Не забыл он и о демократах, продолжив:
"...пусть будет развиваться сотрудничество и пусть оно будет общей целью тех,
кто в соответствии с нашей Конституцией придерживается различных политических
убеждений; пусть все имеют возможность трудиться на благо нашей любимой страны
и во славу Всевышнего. Аминь".
Затем Эйзенхауэр произнес свою инаугурационную речь. Он сказал: "Мир и
мы прошли серединный рубеж столетия вызова" — и отметил, что вызовы, с которыми
мы сталкиваемся, это опасности войны и агрессивного коммунизма. Вся его речь
была посвящена исключительно вопросам внешней политики. Он обещал, что его
Администрация "не пойдет на компромисс, не откажется от усилий" и не прекратит
поиски решения вопроса о достижении всеобщего мира. Однако люди должны понимать,
что "силы добра и силы зла велики, вооружены и находятся по отношению друг к
другу в таком противостоянии, которое редко имело место в истории".
Настоятельность поиска мира в таком враждебном климате возрастает еще и потому,
что "наука, по-видимому, готова даровать нам свой последний подарок, а именно
способность ликвидировать человеческую жизнь на этой планете"*15.
Оценивая выступление Эйзенхауэра в целом, можно сказать, что его речь
была совсем не такой, какую хотели бы услышать представители старой гвардии от
первого республиканца, избранного на пост президента после 1928 года. В ней не
было ни осуждения "Нового курса"* и Ялтинского договора, ни обещания уменьшить
налоги или сбалансировать бюджет. Вместо этого Эйзенхауэр призвал американский
народ к еще одному крестовому походу. В этом отношении он был более похож на
|
|
