Несмотря на очевидную опасность и рискованность призывов к освобождению, 
выигрыш был слишком велик, чтобы им пренебречь. Освобождение — это было то, о 
чем хотелось услышать старой гвардии; оно поможет ему отделить себя от Ялты и 
Рузвельта; оно привлечет тысячи избирателей — переселенцев из Восточной Европы 
в лагерь "Великой старой партии". С этими мыслями Эйзенхауэр прибыл 24 августа 
в Нью-Йорк, чтобы выступить на съезде Американского легиона и перевести сюда 
свою штаб-квартиру. Он сказал участникам съезда, что Соединенные Штаты должны 
использовать свое "влияние и мощь, чтобы помочь" народам стран-сателлитов 
сбросить "ярмо русской тирании". Он сказал, что поставит в известность 
Советский Союз о том, что Соединенные Штаты "никогда" не признают "советскую 
оккупацию Восточной Европы" и что американская "помощь... порабощенным" народам 
будет продолжаться до тех пор, пока их страны не станут свободными*14.
       Но Эйзенхауэр никогда не любил безответственных слов о войне; плохо 
завуалированных угроз применения атомной бомбы. Когда перед этим, в апреле, 
Даллес заявил, что Соединенные Штаты должны развивать свою решимость и 
способность "нанести ответный удар, если Красная Армия совершит открытую 
агрессию, чтобы, если такое произойдет где-либо, мы могли бы ответить и 
ответили бы именно в том месте и теми средствами, какие сами предпочтем", 
Эйзенхауэр был с этим не согласен. Что, если коммунисты используют политические 
средства, спросил Эйзенхауэр, как в Чехословакии, чтобы "отколоть выступающие 
части свободного мира?.. Такая возможность существует, и это равно плохо для 
нас, как если бы они использовали силу. На мой взгляд, это тот случай, когда 
теория "возмездия" не работает"*15. Даллес, всегда старавшийся понравиться, 
ответил, что Эйзенхауэр точно определил слабое место в его теории.
       Эйзенхауэр согласился с Даллесом, что безнравственно бросать народы 
Восточной Европы на произвол судьбы, но настаивал, что для достижения достойных 
целей должны использоваться достойные средства, его неприятно поражал 
по-прежнему воинственный тон Даллеса. Он позвонил Даллесу и сказал, что отныне 
и впредь тот должен пользоваться исключительно выражением "все мирные средства",
 когда затрагивается тема освобождения*16.
       Высказав все, что от него хотела услышать старая гвардия по поводу 
освобождения, Эйзенхауэр постарался несколько отмежеваться от Макартура. На 
импровизированной пресс-конференции в конце августа журналисты спросили его об 
отношении к недавнему заявлению Никсона о том, что Эйзенхауэр будет 
поддерживать Маккарти и других сенаторов из старой гвардии как членов 
республиканской команды. Эйзенхауэр ответил, что будет поддерживать Маккарти 
"как... республиканца", но, добавил он с нажимом, "я не собираюсь ни за кого 
агитировать и оправдывать наперед тех, чьи действия сочту хоть в чем-то идущими 
во вред Америке". Настойчивость журналистов, желавших выяснить отношение 
Эйзенхауэра к обвинениям Маккарти в адрес Маршалла, вывела его из себя, он 
встал из-за стола и заходил по комнате. "В генерале Маршалле нет и капли 
нелояльности!" — подчеркнул он то, в чем большинство и так не сомневалось. Он 
обрисовал Маршалла как "человека по-настоящему самоотверженного". Намекнув на 
Маккарти (которого он ни разу не назвал по имени), Эйзенхауэр сказал: "Меня 
бесят те, кто способен на миг усомниться в его [Маршалла] заслугах перед 
страной"*17.
       Советники уговаривали Эйзенхауэра не тратить времени попусту и не ездить 
на Юг, но он настоял и в начале сентября действительно начал свою официальную 
кампанию с южных штатов. Он ездил на специальном поезде, прозванном "Гляди в 
оба, сосед", вместе с Мейми, Адамсом, более чем тремя дюжинами политических 
советников и командой газетчиков.
       Это была последняя из подобных разъездных агитационных кампаний с 
остановками на каждом полустанке — шумный балаган американской политики во всей 
его красе. Поезд останавливался; толпы местных республиканцев встречали его; 
Эйзенхауэр в сопровождении Мейми появлялся на платформе, прицепленной к хвосту 
поезда; он произносил заготовленную речь, в которой обещал устроить большую 
чистку в Вашингтоне и призывал толпу присоединиться к нему в его "походе"; 
раздавался свисток, и они отправлялись дальше. В промежутках между остановками 
Эйзенхауэр совещался с местными кандидатами от республиканцев, которые как один 
желали сняться на память с генералом.
       График был изнурительный, но он выдержал его. Настолько изнурительный, 
что демократы ни разу не осмелились пройтись насчет его возраста. В шестьдесят 
один год он проводил кампанию намного бодрей, активней, энергичней Стивенсона, 
который был на десять лет моложе его. Он ездил больше, чем его соперник, 
выступал больше, провел больше пресс-конференций и никогда не выглядел таким 
разбитым, как порой выглядел Стивенсон. Среди своих солдат мог и поворчать. 
"Что за идиоты сидят в Национальном комитете! — не сдержался он, когда ему 
сказали, что его ждут машины, чтобы ехать куда-то еще. — Они что, хотят 
показать, что способны уговорить проголосовать даже за труп?" Но на другое утро 
он вскакивал свежий и готовый к напряженной работе, по словам его составителя 
речей Эммета Джона Хьюза, к этому приводило "чудо, которое есть сон солдата"*18.

       Как всегда, он покорял толпу; на людей производили впечатление сила его 
личности, его облик, его уверенность и искренность. Каким бы банальным ни было 
то, что он говорил,— а он действительно говорил банальнейшие вещи, — это не 
имело значения, самые избитые фразы звучали у него как вдохновенные пророчества,
 самые наивные и обветшалые выражения его патриотизма и религиозности звучали 
как откровения.
       Мейми оказалась очень полезной. Она держалась скованно перед толпой, не 
слишком любила политиков, не произносила речей, не давала интервью, и вообще