| |
нормализовал отношения с Югославией. И было очень разумно именно нашей
делегации во главе с самим Хрущевым поехать туда, чтобы хоть как-то
загладить оскорбления в адрес этой страны со стороны Сталина.
В середине 50-х гг. Хрущев активно выступал за разрядку, но скоро
похоронил ее военными действиями в Венгрии. Я возражал, а Суслов подначивал.
Хрущев же очень боялся цепной реакции, вопрос peшился, пoкa я летел из
Будапешта в Москву и не мог принять участия в его обсуждении. Я все равно
высказался против, хотя войска уже вели бои в Будапеште.
В вопросе о Берлине Хрущев также проявил удивительное непонимание всего
комплекса вопросов, готов был отказаться от Потсдамских соглашений и обо
всем этом осенью 1958 г. заявил в публичном выступлении без предварительного
обсуждения в Президиуме ЦК и Совете Министров. Это само по себе вообще было
грубейшим нарушением партийной дисциплины. Я сразу же поставил вопрос и
попросил присутствовавшего Громыко (он не был тогда в Политбюро) высказать
мнение МИДа. Тот что-то промычал нечленораздельное. Я повторил вопрос - тот
опять мычит: видимо, не смел противоречить Хрущеву, но и не хотел взять на
себя ответственность за такой шаг. Я долго тогда говорил о значении
Соглашений, перечислил возможные отрицательные для нас последствия отказа от
них, настаивал на том, что в спешке такие вопросы решать недопустимо! В
конечном итоге предложил отложить обсуждение на неделю, обязав МИД
представить свои соображения в письменной форме. Хрущеву пришлось это
принять. Остальные просто молчали. Зато когда выходили, Булганин мне шепнул:
"Ты уже выиграл!"
После этого Хрущев стал меня уговаривать поехать в США, чтобы рассеять
враждебную конфронтацию, возникшую в результате его же речи. Я резко
возражал: "Ты затеял, ты и поезжай! Кстати, меня никто не приглашает туда".
- "Нет, мне нельзя. Я первое лицо. Поезжай как личный гость посла
Меньшикова. Ведь все же знают, что он был долгое время твоим заместителем во
Внешторге. Возьми младшего сына, чтобы подчеркнуть частный характер поездки.
А он поработает твоим личным секретарем". В общем, пришлось ехать в первые
же дни нового, 1959 г.
Очень хорошо прореагировал Хрущев на мои предложения установить тесные
отношения с Кубой после моей первой поездки туда в феврале 1960 г. А в
Нью-Йорке во время сессии Ассамблеи ООН в сентябре 1960 г. он сделал
блестящий ход, поехав к Фиделю Кастро в гостиницу в негритянский район, где
тот остановился. Такие вещи Хрущев умел делать очень хорошо.
Казалось, выводы из своей берлинской авантюры он сделал.
Но в мае того же 1960 г. Хрущев опять "похоронил разрядку", раздув
инцидент с самолетом-разведчиком У-2. Так нельзя было поступать с
Эйзенхауэром. Тот честно взял на себя ответственность, хотя мог бы этого и
не делать. Сама поездка Хрущева в США в сентябре 1959 г. давала хороший
старт разрядке, и ответный визит Эйзенхауэра в 1960 г. закрепил бы эту
тенденцию ввиду большого авторитета Эйзенхауэра в США, у нас и во всем мире.
Другим в Америке было бы нелегко повернуть обратно после него. Даже Даллес
готов был к переменам, как я убедился в январе 1959 г. (хотя он вскоре
скончался).
Но из-за того, что наши ракеты наконец случайно сбили У-2, Хрущев устроил
непозволительную истерику. Заставил всю Европу, жаждавшую разрядки (может
быть, кроме ФРГ, в тот период), уговаривать его в Париже. А он просто
наплевал на всех, включая де Голля, занявшего независимую от США позицию.
Так что он виновен в том, что отодвинул разрядку лет на пятнадцать, что
стоило нам огромных средств ради гонки вооружений.
Потом в 1961 г. Кеннеди поехал на встречу в Вену с Хрущевым с подобными
идеями, до Карибского кризиса, но после неудачного вторжения на Кубу в
апреле 1961 г. контрреволюционеров, организованных и вооруженных
американцами. Хрущев же не оценил этого стремления. Он тогда зазнался
необычайно - после полета Гагарина в космос и укрепления наших отношений в
Африке и Азии. Решил подавить молодого президента, только что политически
проигравшего при высадке на Кубу, вместо того чтобы использовать этот шанс
для разрядки.
Чистой авантюрой Хрущева был Карибский ракетный кризис в 1962 г., который
закончился, как ни странно, очень удачно. Я много спорил, говорил, что
американцы обязательно обнаружат завозимые ракеты в момент строительства
стартовых площадок. "Кубу защищать надо, - убеждал я, - но таким путем мы
рискуем вызвать удар по ней и только все потеряем". Все решила поездка
маршала Бирюзова в Гавану. Во-первых, Фидель Кастро, вопреки моим ожиданиям,
согласился. Во-вторых, чтобы угодить Хрущеву, Бирюзов, видимо, не очень
умный человек, сказал, что "местность позволяет скрыть все работы", под
пальмами, мол, их будет не видно. Я-то видел эти пальмы - под ними ракетную
площадку никак не укроешь. Бирюзов заменил на посту командующего
стратегическими ракетными войсками погибшего в авиакатастрофе маршала
Неделина, очень умного человека, прекрасного командующего, умеющего
отстаивать свое мнение, трезво мыслящего. Тот, конечно, никогда такого бы не
сказал. Все шло очень трудно, на грани третьей мировой войны.
Я не мог даже вернуться из Гаваны в Москву, когда Хрущев сообщил
телеграммой о смерти Ашхен. Она уже долго болела. Врачи так боялись за ее
сердце, что не давали ей вставать. А потом она уже и сама не могла вставать,
тем более ходить. Была бледная как полотно, ей постоянно не хватало воздуха,
даже когда окно было открыто, а жили мы на даче, воздух был прекрасный.
Сейчас я понимаю, что врачи были не правы. Она еще больше ослабла оттого,
|
|
