возражал: "Нет, в Шелепине и Семичастном я уверен!"
   Как он мог быть уверен, если обращался с людьми, как с  пешками?  Что  он
делал с Семичастным? Сначала утвердил  его  заворгом  ЦК  -  это  почти  что
должность секретаря ЦК. И вдруг послал вторым секретарем ЦК Азербайджана.  И
люди чувствовали себя неуверенно. А насчет Мжаванадзе? Сказал, что надо  его
менять. Тот вынужден был сказать об этом на Пленуме Грузии. В Пицунде он жил
на даче правительства Грузии, рядом с нашими государственными дачами, совсем
убитый. Я обещал поговорить с Хрущевым. Плавали однажды вместе в бассейне, и
я переубедил его. Сказал: "Куда спешить? Будет  съезд,  тогда  новый  состав
будет, тогда и сделаешь". Мжаванадзе остался, но стал его врагом.
   Он как будто нарочно создавал себе врагов,  но  даже  не  замечал  этого.
Многие маршалы и генералы - члены ЦК - были против него за  его  перегибы  в
военном  деле.  Например,  считал,  что   с   изобретением   ракет   авиация
окончательно теряет значение; что подводные лодки полностью заменят наземные
корабли, поскольку последние - плавучие мишени для  ракет.  Думал  только  в
масштабе большой войны, не учитывал особенности локальных войн. А именно они
и надвигались, так как после Карибского кризиса обе стороны поняли, что надо
избегать крайностей, которые могут незаметно подтолкнуть к  третьей  мировой
войне, притом ядерной. Американцы раньше нас  поняли,  что  локальные  войны
будут и именно к ним надо готовиться.
   Местные лидеры были раздражены чехардой, диктуемой из Москвы Хрущевым.  В
общем, многое, что ставилось ему в вину на Пленуме в октябре 1964  г.,  было
правильно. Все же я считал, что Хрущев - это тоже наш политический  капитал,
который нельзя так просто терять. Он еще мог быть полезен. Его  только  надо
было  одернуть,   поставить   на   место,   лишить   возможности   управлять
по-диктаторски, что имело место, по сути дела. Я это стал  видеть  отчетливо
после 1957 г.
   В некоторых вопросах он не соглашался со мной  только  потому,  чтобы  не
признать меня правым. Ну и потому, что не понимал. Например, я  еще  задолго
до войны, когда был наркомом снабжения, завел специальные хозяйства крупного
рогатого скота и овец. Их не доили, а выращивали только для  мяса.  Выписали
из Англии. Сталин тогда меня понял. А Хрущев отменил. "Вот, - говорит,  -  у
нас молока не хватает, а он их не доит. Надо всех доить". Но скот на мясо от
этого становится хуже и весит меньше. К тому же, я  завел  эти  хозяйства  в
степях, где не было рабочей силы. На  500  коров  можно  было  иметь  одного
пастуха. А доить - одна доярка на каждые 10 коров.
   Хрущев во  второй  половине  1950-х  гг.  их  соединил  в  молочно-мясные
хозяйства. Надо разъединять, а он объединил.  Воронов,  Председатель  Совета
Министров России, между прочим, меня понял, он со мной был согласен.  Сейчас
восстановили кое-что.
   Раньше, когда Хрущев работал на Украине, мы с ним мало  сталкивались.  Но
однажды столкнулись. Это было связано с  его  идеей  устанавливать  план  на
гектар земли.
   Я  уже  давно  ввел  бонификацию  и  ректификацию  при  сдаче   продукции
государству. Сталин даже однажды тост провозгласил: "За  твои  бонификации!"
Это были стимулы для повышения качества сельскохозяйственной продукции.  Для
зерна - процент влажности, для свеклы - процент  сахаристости,  влажности  и
т.д. Хрущев же вместо доплат за  хорошее  качество,  вычетов  -  за  плохое,
которые я вводил, ввел прием на вес - "за мужика  ратовал".  Но  это  с  его
стороны было не "за мужика", а за разложение мужика.
   Одно время он стал нападать на подсолнух, но удалось его убедить, что без
подсолнечного масла нам не обойтись.
   Надо сказать в его пользу - в Политбюро конца 1930-х гг. Хрущев был одним
из самых работящих. Много и активно работали он, Каганович и я.  Маленков  -
когда исполнял приказы  Сталина.  Молотов  был  барин,  не  любил  "черновой
работы", то есть предпочитал совещания, комиссии  и  указания.  Булганин  же
совсем не политик - случайно попал в высший  политический  орган  и  работой
себя не перегружал. Берия довольно ловко ухитрялся выполнять многие задания,
пользуясь  своим  положением   в   НКВД   и   МГБ.   Косыгин   был   опытным
хозяйственником, хотя в нем слишком сильна была жилка  администрирования.  В
политическом отношении он все же мало вырос за время работы в Политбюро  при
Сталине, и потом, с 1965 г., при Брежневе, он явно выпадал из команды -  это
к его чести надо сказать. Но, наверное, поэтому он побоялся меня поддержать,
когда  я  предложил  принять  предложение   адмирала   В.Ф.Трибуца,   актера
Н.К.Черкасова и министра Д.В.Павлова увековечить имя А.А.Кузнецова в связи с
тем, что в начале 1965 г. ему бы исполнилось 60 лет.
   Предлагалось присвоить Кузнецову звание Героя Советского Союза за оборону
Ленинграда, назвать его именем улицу в Ленинграде и установить бюст.  Письмо
мне передал  мой  младший  сын  Серго,  который  и  организовал  это  письмо
предварительно, написал текст и разослал его видным в  Ленинграде  людям.  Я
его ругал, что он не сделал этого раньше - при Хрущеве  это  было  бы  легко
пробить. А тут Суслов возразил, а  Косыгин,  на  мое  удивление,  промолчал:
видно, поддерживать меня было ему  нежелательно,  или  не  хотел  спорить  с
Сусловым. Кто-то еще усомнился, и  решение  не  прошло.  А  ведь  Косыгин  и
Кузнецов были и родственники, и друзья.
   В целом Политбюро до 1957 г. было более сильным  по  составу  работников,
чем после 1957 г.

   Внешней политикой Хрущев очень увлекся после смерти Сталина. Многое делал
правильно.  Например,  налаживал  отношения   с   развивающимися   странами,