| |
Глава 48
XX СЪЕЗД ПАРТИИ.
О ЖЕРТВАХ СТАЛИНИЗМА
О моей позиции по вопросу о создании комиссии по расследованию положения
дел при Сталине перед XX съездом Хрущев в своих воспоминаниях пишет:
"Неудивительно, что Ворошилов, Молотов и Каганович не были в восторге от
моего предложения. Насколько я припоминаю, Микоян не поддержал меня активно,
но он и не делал ничего, чтобы сорвать мое предложение..."
Что касается меня, то это совершенно не соответствует фактам. Сама
инициатива создания этой комиссии принадлежит мне, и Никита Сергеевич никак
не мог это забыть. Поэтому очень странно звучат слова: "Насколько я
припоминаю...", то есть он страхует себя возможностью ошибки. Как и многое
из того, что вспоминает Хрущев, касаясь меня, моей роли или ее, так сказать,
отсутствия. Я удивлен, как он мог быть так несправедлив ко мне. Это не
просто забывчивость, это прямая неправда, причем часто неправда у него
маскируется в игнорировании того, что я делал или говорил. Вообще, ведь были
и свидетели: Молотов, Каганович, Булганин, Суслов, Первухин, Сабуров.
А дело было так. Я и многие другие не имели полного представления о
незаконных арестах. Конечно, многим фактам мы не верили и считали людей,
замешанных в этих делах, жертвами мнительности Сталина. Это касается тех,
кого мы лично хорошо знали. А в отношении тех, кого мы плохо знали, да нам
еще представляли убедительные документы об их враждебной деятельности, мы
верили.
После смерти Сталина ко мне стали поступать просьбы членов семей
репрессированных о пересмотре их дел. Многие обращались через Льва
Степановича Шаумяна. Он же привел ко мне Ольгу Шатуновскую, которую я знал с
1917 г., и Алексея Снегова, знакомого мне с 30-х гг. Они на многое мне
открыли глаза, рассказав о своих арестах и применяемых при допросах пытках,
о судьбах десятков общих знакомых и сотнях незнакомых людей. Ольга
рассказала мне один эпизод, который помог осознать, что подавляющее
большинство репрессированных были ни в чем не виновны. Она сидела в женском
лагере. Однажды у них разнесся слух, что привезли настоящую японскую
шпионку. Все сбежались посмотреть на нее, стали спрашивать: "Ты
действительно шпионка?" Она зло сказала: "Да! И я, по крайней мере, знаю,
почему я здесь. А вы, коммунистки проклятые, подыхаете здесь ни за что. Но
мне вас не жалко!"
Я помог Шатуновской и Снегову встретиться с Хрущевым, который Ольгу знал
еще со времен работы в МК, а Снегова - еще раньше. Эти два человека
незаслуженно "выпали из истории", а они сыграли огромную роль в нашем
"просвещении" в 1954-1955 гг. и в подготовке вопроса о Сталине на XX съезде
в 1956 г. Не понимаю, почему Хрущев о них даже не упоминает. Или боится
поделиться с кем-то своей славой борца против культа Сталина и за
освобождение репрессированных? Но его заслуг никто и не оспаривает. Почему
же не воздать должное и другим? И почему идти на прямую неправду? Однако
вернусь к письмам и обращениям пострадавших.
Я направлял все эти просьбы Генеральному прокурору Руденко. Меня
удивляло: ни разу не было случая, чтобы из посланных мною дел была отклонена
реабилитация.
Как я говорил, мы очень были дружны с Л.С.Шаумяном. У нас были общие
взгляды по многим вопросам, и мы неограниченно доверяли друг другу. Я
обсуждал с ним положение дел с реабилитацией, рассказывал ему о том, что все
дела, которые мною разбирались, пересмотрены и люди оказались невиновными. А
ведь многие из них были членами ЦК или наркомами (дела разбирались по
просьбе детей и вдов этих людей). Как-то я попросил его (это, правда, было
не сразу, а примерно за полгода до XX съезда) составить две справки. Первую
- сколько было делегатов на XVII съезде, вошедшем в историю как "съезд
победителей", и сколько из них подверглось репрессиям. Ведь это был 1934 г.,
когда на съезде не было уже антипартийных группировок, разногласий, было
полное единство в партии. Поэтому важно было посмотреть, что стало с
делегатами этого съезда. И вторую справку - это список членов и кандидатов в
члены ЦК партии, избранных на этом съезде, а затем репрессированных.
Наконец-то я получу более или менее точный ответ, думал я. Мне важно это
было знать, чтобы идти на XX съезд партии с действительными фактами в руках
в отношении судеб этих двух категорий руководящих лиц.
Я сказал Льву Степановичу, что мне необходима его помощь в этом деле. Он
работал в издательстве Энциклопедии, имел доступ к таким материалам и мог
предоставить мне необходимые справки. Через месяц или полтора он предоставил
мне эти сведения. Картина была ужасающая. Большая часть делегатов XVII
партсъезда и членов ЦК была репрессирована.
Это потрясло меня. Несколько дней из головы не шла мысль об этом, все
обдумывал, как это происходило, почему Сталин это сделал в отношении людей,
которых хорошо знал. Словом, строил всякие догадки, но ни одна из догадок
меня не устраивала и не убеждала. Я думал, какую ответственность мы несем,
что мы должны делать, чтобы в дальнейшем не допустить подобного.
Шаумян добыл эти сведения частным порядком и официально пользоваться я
ими не мог, но этого было достаточно для того, чтобы потребовать обсудить
этот вопрос.
Я пошел к Хрущеву и один на один стал ему рассказывать. Он в это время
был поглощен другими вопросами, тоже важными, конечно, но другого характера:
|
|
