| |
В статье о беседах со мной он написал, будто от меня он услышал, что
Сталин плохо относился к русским. Я этого не мог говорить, ибо это была бы
неправда. Когда в следующий раз он был у меня, я спросил его: "Как можно это
вообще писать? Ведь этого не было и не могло быть". Он, не ожидая моей
прямой постановки вопроса, стал изворачиваться, юлил, говорил, что редактор
сам добавил эту фразу, у него в статье ее не было: "Видимо, редактор хотел
придать статье сенсационный характер и на этом заработать". Я уточнил:
"Подпись ваша стоит под статьей?" Он не мог ничего ответить, краснел,
мямлил.
Надо сказать, после этого случая в его выступлениях о наших беседах
никаких искажений или выдумок не было.
Глава 41
ЧТО Я ОЖИДАЛ
ПОСЛЕ ВОЙНЫ
Атмосфера в руководстве партией и страной во время Великой Отечественной
войны настолько хорошо в целом сложилась, что я исключал возможность того,
что после войны в какой-то, даже в малой степени повторится истребление
руководящих кадров и необоснованные репрессии. Во-первых, обстановка была
уже другая. Война оказалась большой школой для политического воспитания
десятков миллионов людей, да и их пребывание в Западной Европе в связи с
освобождением от фашизма также вносило что-то новое в настроение. Они
увидели, какой уровень жизни там существует, и, возвратившись с фронта,
стали другими людьми - с более широким кругозором, с другими требованиями.
Это создавало благоприятные условия для дальнейшего развития нашей страны и
было препятствием для произвола. И надо сказать, что в армии, несмотря на
строгость дисциплины, вполне правильной и законной на самом фронте, в боевых
действиях, действовал какой-то товарищеский демократизм, который обычно
возникает во время длительной и тяжелой войны.
Боевая обстановка и совместные действия в годы войны в тылу и на фронте
сближали и положительно влияли на общественное развитие нашей страны.
Учитывая это, а также эволюцию характера и поведения Сталина, я полагал, что
начнется процесс демократизации в стране и партии, что как минимум, вернемся
к тем демократическим формам отношений в партии и отчасти в стране, которые
были до 1929 г., и пойдем дальше. Я даже был уверен в этом, и какое-то
чувство радости сопровождало меня. Я вновь почувствовал доверие и дружеское
отношение к Сталину, тем более что всю войну Сталин доверял мне в делах,
которые мне поручались. У меня почти не было с ним столкновений - ни
открытых, ни скрытых.
Я ожидал изменения политики и в отношении деревни. Я понимал и считал
правильным, что индустриализация перед войной и в ходе самой войны вынуждала
идти на большие изъятия, которые мы совершали в отношении деревни. Деревня
давала городу по крайне низким заготовительным ценам хлеб, мясо, молоко и
другие продукты, но долго это продолжаться не могло. Может быть, год-два
после войны это придется продолжать, считал я, потому что сильно обеднели мы
в войну, но когда восстановительный послевоенный процесс даст значительные
успехи, в первую очередь нужно будет поднимать крайне низкие заготовительные
цены, унаследованные фактически с конца 20-х годов, когда существовали
ножницы между ценами на сельскохозяйственные и промышленные товары.
Теперь этого терпеть было вовсе нельзя. Я, правда, об этом ни с кем
своими мыслями не обменивался до момента, когда это можно было бы
осуществить. Я настолько верил в разум Сталина, что думал: он поймет - эта
задача вполне осуществима и необходима. Я даже не сомневался в правильном
разрешении этого вопроса. Но постепенно пришлось разочароваться и в этих
своих надеждах, и в самом Сталине в этом отношении.
У меня вновь возникло чувство недоверия к его разуму и его действиям.
Более того, некоторые нетерпимые черты его поведения стали еще острее
проявляться в конце и после войны.
Удручающее впечатление на меня произвело то, что Сталин добился выселения
целых народов - чеченцев, ингушей, калмыков, карачаевцев, балкар,
кабардинцев, немцев Поволжья и других - с их исконных земель в европейских
районах и в Закавказье, а также татар из Крыма, греков из Закавказья уже
после того, как немцы были изгнаны с территорий, где проживали эти народы.
Я возражал против этого. Но Сталин объяснял это тем, что эти народы были
нелояльными к Советской власти, сочувствовали немецким фашистам. Я не
понимал, как можно было обвинять целые народы чуть ли не в измене, ведь там
же есть партийные организации, коммунисты, масса крестьян, советская
интеллигенция! Наконец, было много мобилизовано в армию, воевали на фронте,
многие представители этих народов получили звания Героев Советского Союза!
Но Сталин был упрям. И он настоял на выселении всех до единого с обжитых
этими народами мест.
Это было невероятным, особенно со стороны человека, который славился
знатоком национального вопроса, проводником ленинской национальной политики.
Это было отступлением от классового подхода в решении национального вопроса.
Нельзя обвинять всю нацию в измене, хотя, может быть, и были, как и среди
русских или украинцев, армян и других, какие-либо реакционные элементы,
затем перешедшие в услужение к немцам. Но это были единицы, их можно было
установить, разыскать, расследовать их дела.
Дело переселения народов Сталин поручил Серову, заместителю Берия -
бывшему наркому внутренних дел Украины, которому были даны неограниченные
|
|
