| |
Он был внимателен и к предложениям генералитета. Сталин прислушивался к
тому, что ему говорили и советовали, с интересом слушал споры, умело
извлекая из них ту самую истину, которая помогала ему потом формулировать
окончательные, наиболее целесообразные решения, рождаемые, таким образом, в
результате коллективного обсуждения. Более того, нередко бывало, когда,
убежденный нашими доводами, Сталин менял свою первоначальную точку зрения по
тому или иному вопросу.
Протоколирования или каких-либо записей по ходу таких заседаний не
велось. Решения по обсуждаемым вопросам принимались или непосредственно на
самом заседании, когда проекты этих решений были заранее подготовлены и не
встречали возражений, или их подготовка (или переработка) поручалась
докладчику, а то и группе товарищей, которые потом представляли
подготовленные ими проекты - непосредственно Сталину. Иногда короткие
решения под диктовку Сталина записывал Молотов. В некоторых случаях для
этого вызывался Поскребышев.
В зависимости от содержания решения оформлялись в виде либо постановления
ГКО, либо постановления СНК или ЦК ВКП(б), а то и совместного постановления
СНК и ЦК ВКП(б). Мне представляется, что в период войны такой оперативный
порядок решения вопросов был правильным и вполне оправданным.
Не касаясь здесь тех сторон деятельности Сталина, которые были в
последующем справедливо осуждены нашей партией, должен сказать, что Сталин в
ходе и особенно в начале войны, как я понимал это тогда и как думаю об этом
и теперь, в целом проводил правильную политическую линию. Он был гораздо
менее капризным и не занимался самоуправством, которое стало проявляться,
когда наши военные дела пошли лучше и он просто зазнался. Правда, были и в
начале войны позорные эпизоды, связанные с упрямством, нежеланием считаться
с реальными фактами. Например, категорическое запрещение выйти из
назревавшего котла целой армии на Украине, хотя Хрущев и Баграмян настаивали
на этом. Помню, он даже не подошел к телефону, когда Хрущев звонил по этому
вопросу, а поручил ответить Маленкову. Мне это показалось невозможным
самодурством. В результате целая армия пропала в котле, и немец вскоре
захватил Харьков, а затем и прорвался к Волге.
Но никогда за историю Степного фронта такое не имело места.
Во время войны у нас была определенная сплоченность руководства. Все
работали в полную силу. Сохранившиеся дневники по моей приемной в Совнаркоме
и Внешторге, которые вели дежурившие там чекисты, свидетельствуют о том, что
в войну я работал иногда по три месяца, не имея выходных дней.
Как я уже говорил, мои отношения со Сталиным стали улучшаться с начала
войны, потому что Сталин, поняв, что в тяжелое время нужна была полнокровная
работа, создал обстановку доверия, и каждый из нас, членов Политбюро, нес
огромную нагрузку. Мы с успехом работали благодаря тому, что в основе лежало
доверие. Часто крупные вопросы мы решали телефонным разговором или указанием
на совещании или на приеме министров. Очень редко прибегали к письменным
документам. Поэтому, если искать документы о работе ГКО, Политбюро и др.,
будет очень трудно, так как их было очень мало, может создаться впечатление,
что ничего не делалось. Для историков и мемуаристов это очень плохо. Но мы
не об этом в то время думали, не об историках и мемуаристах. Нам дорога была
каждая минута для организации дела, для организации тыла, для руководства
страной.
И надо сказать, что в первые три года войны была отличная атмосфера для
товарищеской работы всех нас. Только в последний год, когда победа явно
обозначилась, страна была почти освобождена, Сталин, не без помощи Берия, а
скорее, по его инициативе, снова ввел бумажную волокиту в нашей работе.
Как зампред Совнаркома СССР я отвечал за деятельность ряда наркоматов, по
совместительству был наркомом внешней торговли. С начала войны на меня, как
и на других членов Политбюро, были возложены многие обязанности военного
времени, давались различные, подчас очень сложные поручения сверх этих
обязанностей. Все это показывает, какого высокого мнения были Сталин и ЦК о
моих способностях, и свидетельствует о доверии с их стороны ко мне как
работнику. На мне лежала непосильная нагрузка, но в общем, по мнению Сталина
и ЦК, я с ней справлялся.
30 сентября 1943 г. "за особые заслуги в области постановки дела
снабжения Красной Армии продовольствием, горючим и вещевым имуществом в
трудных условиях военного времени" мне было присвоено звание Героя
Социалистического Труда.
К концу войны, уже с 1944 г., когда стала явной наша победа, Сталин,
зазнавшись, стал капризничать. Первое проявление этой стороны его характера
в отношении меня имело место в сентябре 1944 г., когда он грубо отклонил мое
предложение об отпуске семян для озимого сева 1944 г. тем освобожденным от
оккупации колхозам и совхозам Украины, которые сами не в силах были найти
семенное зерно. В этих хозяйствах была явная угроза недосева озимых, что
означало ущерб для будущего урожая.
По этому вопросу мной была направлена Сталину краткая записка,
подготовленная совместно с секретарем ЦК Андреевым после строгой проверки
вопроса через Наркомат по заготовкам и аппарат ЦК.
К записке прилагался проект постановления, предусматривающий отпуск для
озимого сева 1944 г. пострадавшим от оккупации и военных действий колхозам и
совхозам долгосрочной семенной ссуды в количестве 14 500 т с условием
возврата из урожая 1945 г. и начислением 10 ц на каждые 100 ц ссуды и
|
|
