вопросы на Политбюро. Он послал мои  письменные  предложения  на  заключение
Сталину (тот, будучи одновременно  членом  Военного  совета  Южного  фронта,
выехал  в  Серпухов  под  Москву),  но  от  Сталина  не  поступило  никакого
заключения. Напоминание о присылке заключения также осталось без ответа.  Не
было его и на  заседании  Политбюро,  когда  рассматривались  мой  доклад  и
предложения по национальному вопросу. Я же требовал отмены некоторых решений
ЦК, не называя имени Сталина.  Ленин,  понимая,  что  речь  идет  об  отмене
решений, принятых по предложению Сталина, поддержал меня в главном  вопросе,
а именно: партия должна строиться по  территориальному  принципу,  а  не  по
национальному. Был подготовлен проект  решения,  но  он  не  был  принят  до
получения мнения Сталина, поскольку линия Сталина играла  большую  роль  как
члена Политбюро и наркома по делам национальностей.
   Я уже  не  мог  больше  ждать:  надо  было  возвращаться  на  Кавказ,  на
подпольную работу, и я  уехал,  недовольный  поведением  Сталина.  И  только
спустя многие годы, обдумывая случившееся, увидел, что сам допустил  ошибку.
Мне казалось, что раз Ленин отнесся хорошо к поставленным мною вопросам,  то
все и пойдет хорошо. Мне и в голову не пришло  тогда  попросить  встречи  со
Сталиным  как  наркомнацем  и  в  дополнение  к  моей  записке   дать   свои
разъяснения, послушать его замечания. Я этого тогда не сообразил сделать.
   Однако вскоре, через несколько месяцев, события развивались  так  быстро,
что мои предложения были осуществлены.
   Когда в декабре 1920 г. я приезжал  в  Москву  на  съезд  Советов,  я  не
встречался со Сталиным: все не мог простить ему неправильно принятых по  его
предложению решений. И дело даже не в самой сути этих  разногласий.  У  меня
осталась обида  на  то,  что  он  решал  у  нас  за  спиной,  ни  с  кем  не
посоветовавшись.
   В марте 1921 г. я был делегатом на  Х  съезде  партии.  После  одного  из
заседаний, когда приближалось обсуждение вопроса  о  выборах  ЦК,  меня  как
представителя Нижегородской организации, стоящего  на  ленинской  платформе,
вдруг пригласили на совещание в Кремль. Это  было  часов  в  7-8  вечера.  В
небольшой комнате собрались Ленин, Сталин, Каменев,  Петровский,  Каганович,
наверное, и Молотов был, Шмидт, Рудзутак,  Рыков.  Ленин  сидел  за  столом,
Сталин позади Ленина ходил и курил трубку.
   Когда Ленин предложил собрать сторонников  платформы  втайне  от  других,
чтобы наметить кандидатуры для выборов  в  ЦК,  Сталин,  который  все  время
молчал, подал реплику: "Товарищ Ленин, это же будет заседание  фракции,  как
это можно допустить?" Ленин ответил: "Смотрите, старый и рьяный фракционер -
и боится организации. Вот  странно!  В  это  время,  пока  мы  здесь  сидим,
троцкисты второй раз собираются. У них уже готов список кандидатов в ЦК. Они
ведут свою работу. Нельзя с этим не считаться. Надо подготовиться, чтобы  не
дать им возможности победить, а то они могут провести много  своих  людей  в
ЦК". Действительно, тогда на съезде авторитетных деятелей было  сравнительно
мало, и те в большинстве были на стороне Троцкого. На стороне же Ленина были
организаторы из рабочих. Вот такой  характерный  обмен  репликами  произошел
между Лениным и Сталиным. И  тогда  у  меня  со  Сталиным  не  было  личного
разговора.
   Еще одна публичная встреча  со  Сталиным  произошла  при  обсуждении  его
доклада по национальному вопросу. В нем было одно место,  которое  я  считал
неправильным.  Характеризуя  районы  России  в  смысле  подготовленности   к
социалистической революции, он из Закавказья выделил Азербайджан, отнеся его
к отсталым  феодальным  районам  Востока,  где  речь  может  идти  только  о
ликвидации феодализма.
   Я знал, что азербайджанцы не могли быть с  этим  согласны,  и  ждал,  что
кто-нибудь из азербайджанской  компартии  опровергнет  это  утверждение,  но
никто из них не выступил. И тогда выступил я, выступил резко, касаясь только
азербайджанского  вопроса,  хотя  был  делегатом   Нижегородской   партийной
организации.
   Это не было попыткой отомстить или чем-то подобным.  Нет,  это  были  мои
принципиальные  взгляды.  Во-первых,  я  считал,  что   ничего   нового   по
национальному вопросу не было сказано сверх того, что было ранее  сказано  и
написано Лениным. Вместе с тем возникли новые вопросы, на которые  докладчик
не дал ответа. Во-вторых, я подверг критике концепцию  Сталина  о  том,  что
Азербайджан относится к тем отсталым районам Востока, для которых  советская
система не подходит ввиду социальной незрелости населения.
   Я оспаривал эти утверждения, считая, что Азербайджан не  такой  отсталый,
чтобы там нельзя было  создавать  Советы,  тем  более  что  Советы  там  уже
созданы,   что   наличие   крупного   центра   -   Баку    оказывает    свое
революционизирующее влияние на крестьянство, на деревню.
   Сталин в заключительном слове выступил против моих высказываний,  заявив,
что по Баку нельзя судить о всем Азербайджане, доказывал, что прав он, а  не
я.
   Поворот в наших отношениях произошел после той роли, которую сыграла  моя
партийная работа в Нижегородской организации. Эти объяснения являются  моими
предположениями, так как я об этом со Сталиным никогда не  разговаривал.  Но
через год, накануне ХI съезда партии, меня по телеграфу вызвали  в  ЦК,  где
сказали, что нужно идти к Сталину на квартиру. Там он принял  меня  тепло  и
передал поручение со ссылкой на Ленина  и  ЦК:  ехать  в  Сибирь  на  помощь
ленинцам, чтобы на съезде не оказалось много троцкистов.
   В то время, когда  кончилась  беседа  со  Сталиным,  в  квартиру  к  нему
неожиданно для меня вошел Ленин.