| |
Каганович. Мы с Орджоникидзе были крайне недовольны Кагановичем, когда он в
начале 30-х гг., будучи секретарем МК и секретарем ЦК, в отличие от
предыдущей товарищеской практики, стал возвеличивать Сталина по всякому
поводу и без повода на собраниях Московской организации, восхвалять его.
Сталину это нравилось, хотя в узком кругу он однажды выругал Кагановича:
"Что это такое, почему меня восхваляете одного, как будто один человек все
дела решает? Это эсеровщина, эсеры выпячивают роль вождей". Вот в таком духе
Сталин отчитывал его в узком кругу. Мы были довольны этими словами, и
чувствовалось, что Сталин тоже доволен. Нам казалось, что Каганович
перестанет это делать или, в крайнем случае, пресса, которая публикует
выступления руководителей партии, а ею руководит ЦК, не станет эти хвалебные
речи Кагановича печатать. Однако восхваление продолжалось и усиливалось. И
получалось, что Каганович выпячивает роль Сталина, а мы, как и раньше, без
нужды не славословили его. И Сталин, как и многие коммунисты, мог подумать,
что мы против вождя. Мы же тогда не были против Сталина, наоборот,
поддерживали его, хотя и знали его ошибки. Как бы то ни было, восхваление
Сталина постепенно стало лексиконом для всей партии. И если не хвалишь
Сталина сверх меры, а то и возражаешь ему, воспринималось это так, что ты
против Сталина, и значит, против партии в целом.
Это обстоятельство создало дополнительную трудность в наших попытках
остановить Сталина, когда он начал необоснованные репрессии, использовав
убийство Кирова как предлог для этих репрессий.
Как-то в 1937 г. я был у Сталина. Он достает документ ОГПУ и говорит, что
мой заместитель по Наркомпищепрому Беленький занимается в наркомате
вредительством и что его надо арестовать.
Я знал Беленького как добросовестного, честного работника. Энергичный,
активный - таким все знали его в наркомате. Я его знал еще с 1919 г. по
Баку. Он правда был эсером, но потом стал коммунистом. Я его даже как
противника уважал. Много лет с ним работал и мог за него поручиться.
Поэтому, не глядя в документ, сказал: "Ты же сам его знаешь!"
Сталин прореагировал на это очень нервно. Стал доказывать, что Беленький
подхалим, лебезил передо мной, надувал меня, а я слепой в вопросах кадров,
что на него есть показания.
Резкая и острая полемика была у меня со Сталиным. Он грубил, говорил мне,
что я не понимаю ничего в кадрах, вредителей терплю, что подхалимов люблю,
защищаю их. Я ничего не мог сделать в отношении Беленького, и его тогда
все-таки арестовали.
Прошла неделя, вызывает меня Сталин, дает протокол допроса Беленького.
"Вот смотри, - говорит, - признался во вредительстве. Ручался за него, вот
читай!" Читаю и узнаю о невероятных вещах. Говорю Сталину: "Это невероятные
вещи, таких вредительств даже и нет!" Сталин говорит: "Он же пишет, сам
признался!"
Какой это удар был по мне! Черт его знает, думал я, что за человек этот
Беленький, но мне все же не верилось. "Я тебе дал факты, - говорил Сталин, -
вот смотри, ты же спорил, защищал его".
Такая же история повторилась в 1937 г. при аресте Одинцова - начальника
Главсахара. С ним я работал в Ростове в 1926 г., где он был начальником
земельного отдела. Выходец из крестьян, хороший, честный человек, имел
большой практический опыт.
После него был арестован Гроссман - начальник жировой промышленности,
уважаемый в наркомате человек.
Та же участь постигла моего заместителя Яглома. Он ранее был сторонником
Томского, его правой рукой в ВЦСПС. После того как Томский покончил жизнь
самоубийством, Яглом был переведен на хозяйственную работу, работал у меня.
Способный человек, организатор хороший, я его поддерживал.
Емельянов - начальник Главстроя, пользовавшийся моим доверием, знающий
дело работник, тоже был репрессирован.
По поводу ареста этих и некоторых других лиц проводились примерно такие
же разговоры, как и в отношении Беленького. ГПУ требовало их ареста, я их
защищал, Сталин настаивал, и их арестовали. Через некоторое время давали
читать протоколы, где они признавали выдвинутые им обвинения. Этим Сталин
доказывал мою слабость в отношении кадров.
Но, даже получая показания этих товарищей из рук Сталина, я не верил им,
но не в силах был что-либо сделать.
Оглядываясь на прошлое, сейчас можно констатировать, что тогда обычные
недостатки, аварии (а как им не быть, когда было плохое оборудование, не
хватало квалифицированных кадров) объявлялись вредительством, в то время как
сознательного вредительства, может быть, за редчайшим исключением, по
существу и не было.
Но в то время разоблачение вредительства стало стилем работы, партийной
практикой.
А.А.Сольц - старый большевик, член РСДРП с 1898 г. Его справедливо
называли совестью партии. Будучи членом Президиума ЦКК партии и членом
Верховного Суда СССР, а затем занимая ответственные посты в Прокуратуре
СССР, доказывал, что вредительства нет. Он рассматривал дела
репрессированных и считал, что они неправильно привлечены к ответственности.
По этому поводу он обращался и к Сталину. Через некоторое время Сольц исчез.
Нам сказали, что у него психическое расстройство, и он помещен в
психиатрическую больницу.
Только в 1961 г. я узнал истину о его судьбе. О ней рассказала
|
|
