Завтра приезжает Товстуха**.
   Кто-то сегодня остроумно сказал,  что  мы  образовали  здесь  Мухалатский
мужской монастырь большевиков во главе с  игуменом  Петровским  (старик)***.
Это  верно,  единственная  женщина  -  Рыкова  -   сегодня   уехала.   Живем
замечательно, погода хорошая.
   Крепко обнимаю и целую тебя, дорогая Ашхеночка.
   Твой А. Микоян

   P.S. Да, когда выехала в Зубалово, напиши. Как дети, пиши обязательно.
   АМ

   Дорогая, милая Ашхенушка-джан!
   Получил твое письмо. Но ведь ты у меня в  долгу.  Получила  от  меня  два
письма, а написала одно. Пиши, милая, а то рассержусь на тебя.  Это  хорошо,
что дети здоровы. Угланов**** приехал и говорит, что все там кричат и  орут.
Хорошо, что Углановы тоже приехали. Не будет так сильно скучать.  Ек.  Серг.
уже переехала к нам или нет?
   Что пишут о здоровье  Мани?  Она  уже  поправилась?  Как  твоя  мать  там
устроилась? Не болеет? Как Гайк и Анушаван? Нет писем из дому?  Ты  отослала
деньги? Что пишут?*****
   Вот видишь, какая куча вопросов, на которые ты мне должна ответить.
   Я поправляюсь очень хорошо: прибавил уже 6  фунтов.  Мускулы  окрепли.  Я
стал черный, как араб.
   Два или три дня как приехала Полина Семеновна. Я ее ругал, что не  успела
там она повидаться с тобой или переговорить по телефону перед отъездом.
   Завтра выезжает отсюда Рыков. Врачи потребовали его отъезда в Москву.  Он
уже полтора месяца лежит в кровати. Дрянная затяжная  болезнь  -  ревматизм.
Температура все время немного  повышается.  Мы  с  Молотовым  ездим  верхом,
играем в теннис, в кегельбан, катаемся на лодке, стреляем, словом,  отдыхаем
прекрасно. Комната  очень  хорошая.  Остаемся  здесь  после  отъезда  Рыкова
-Молотов (с женой), Петровский (старик), Угланов, Товстуха, Ефимов и я.
   Я думаю отсюда выехать к 25-26 июня. На Пленуме ЦК  (3  июля)  стоит  мой
доклад. Надо мне готовиться к нему. Набираю сил для  трудной  работы.  А  из
писем, поступающих из Москвы, видно, что положение с хлебом очень тяжелое  и
мне придется в июле и августе здорово постараться.
   Крепко, крепко целую тебя!
   8/VI Мухалатка 28 г.
   Ан. Микоян

   Во время моей работы в наркомате (кажется, в конце 1929 г.) между мной  и
Чичериным с одной стороны и Сталиным с другой возник крупный спор по вопросу
внешней торговли. Мы нуждались тогда в иностранных кредитах для  покупки  за
границей оборудования. Сталин думал, что немцам выгодно закрепить  советский
рынок за собой, предоставив большой кредит. Я был против того, чтобы ставить
вопрос о кредите перед немцами. Выяснил мнение Чичерина по этому вопросу. Он
высказался против в еще  более  категоричной  форме.  Предварительный  обмен
мнениями со Сталиным не поколебал его позиции. Он поставил вопрос официально
на заседании Политбюро, предлагая мне выехать в Германию для переговоров.  Я
выступил на Политбюро против этого предложения, доказывая его нереальность и
даже вредность в том смысле, что поездка советского наркома  в  Германию  за
кредитами и возвращение с пустыми руками нас скомпрометирует.
   Политбюро приняло предложение Сталина.
   Сталин в конце концов согласился с  тем,  что  это  решение  невыполнимо.
Правда, оно не было формально отменено.
   Вообще, Сталин много вмешивался тогда в работу моего  наркомата.  Критика
иногда была верной. Но по большей части дело заключалось в том, что торговля
была  тем  звеном,  где  наиболее  наглядно  проявлялись  недостатки  работы
промышленности   и   начавшийся   в   связи   с   коллективизацией    кризис
сельскохозяйственного производства.
   Под влиянием его частых критических замечаний я стал думать об  отставке.
26 июня  1930  г.  написал  на  имя  Сталина  заявление,  в  котором  просил
освободить меня от работы наркомом и  назначить  на  местную  партийную  или
хозяйственную должность, на какую-нибудь стройку, предварительно предоставив
отпуск.
   Но Политбюро не приняло моей отставки.
   Глава 21
   ВО ГЛАВЕ НАРКОМАТА
   СНАБЖЕНИЯ СССР
   В начале осени 1930 г. Сталин предложил мне взять заместителем по внешней
торговле Розенгольца, который в это время  работал  в  РКИ  у  Орджоникидзе.
Розенгольц был грамотным, дисциплинированным, строгим человеком, не допускал
никаких поблажек и отступлений от норм и уставов, если даже это  требовалось
сделать для пользы  дела.  Словом,  бюрократом  он  был  отменным.  Из  всех
бюрократов, которых я  видел  в  своей  жизни,  он,  пожалуй,  был  наиболее
совершенным. В работе он был усидчивым, настойчивым. Хотя он и  не  нравился
мне лично как человек, я согласился. Оказалось потом, что Сталин это  сделал
с личным прицелом. Видимо, об этом он поставил в  известность  Орджоникидзе,
потому что, когда решался этот вопрос, тот не возражал, хотя  для  него  это
была ощутимая потеря.
   А через два с половиной месяца Сталин в  беседе  со  мной  в  присутствии