душе было неспокойно.
   Дзержинский, может быть, лучше других видел, что дело идет к расколу.  Он
не терпел Зиновьева и Каменева, считал  их  очень  опасными  для  партии  и,
видимо, предвидел, что дело может кончиться плохо. Он считал, что они играют
такую же роль, как это было в условиях кризиса  Советской  власти  во  время
Кронштадтского восстания в 1921 г.
   Человек эмоциональный,  вспыльчивый,  Дзержинский  на  заседании  молчал,
сдерживая свое возмущение, но чувствовалось, что он мог взорваться  в  любую
минуту. Когда после заседания  он  в  тесной  раздевалке  оказался  рядом  с
Надеждой  Константиновной,  то  не  выдержал   и   сказал:   "Вам,   Надежда
Константиновна, должно быть очень стыдно как жене Ленина в такое время  идти
вместе с современными кронштадтцами. Это - настоящий  Кронштадт".  Это  было
сказано таким взволнованным тоном и так сильно, что  никто  не  проронил  ни
слова: ни мы, ни Надежда Константиновна. Продолжали одеваться и так же молча
разошлись в очень удрученном состоянии.
   После этого заседания мы зашли к Сталину.  В  разговоре  я  спросил,  чем
болен Рудзутак, серьезна ли болезнь, так  как  на  заседании  его  не  было.
Сталин ответил, что Рудзутак фактически не болен. Он нарочно не пошел на это
заседание, потому  что  Зиновьев  и  Каменев  уговаривали  его  занять  пост
Генсека. Они считали, что на этом заседании им удастся взять верх и  избрать
нового Генсека. По всему видно, что Рудзутак с этим согласился и  не  пришел
на заседание, чтобы не быть в неловком положении, не участвовать в споре  ни
с одной, ни с  другой  стороной,  сохранив  таким  образом  "объективность",
создать благоприятную атмосферу для своего  избрания  на  пост  Генсека  как
человека, входившего в состав Политбюро, а не "группировщика".
   Я  не  уверен,  знал  ли  Сталин  это  или  предполагал.  Скорее   всего,
предполагал такой вариант. Однако в  последующем  Рудзутак  держался  старой
позиции и поддерживал Сталина, не проявляя колебаний в борьбе с  оппозицией.
Я  не  помню,  чтобы  Сталин  когда-либо  делал  ему  упрек  по  поводу  его
"дипломатической болезни", когда он не явился на совещание.

   Шел к концу 1925-й год... Атмосфера внутри партии постепенно  накалялась.
Меня это удивляло, потому что у нас на Юге России было ощущение  радости  за
успехи в развитии края. Мы были настроены оптимистично, а в  Москве  гремели
споры и дискуссии так, как будто бы нас преследовали одни неудачи.  В  конце
декабря, когда моя жена ждала третьего ребенка, я был в Москве. И узнал я  о
его рождении 20 декабря 1925 г. не от нее, а от других  людей.  И  сразу  же
послал ей письмо:

   Дорогая Ашхен!
   Почему ты мне не сообщила, что благополучно родила ребенка? Мне  сообщили
Фаня Зосимовна и Позерн,  которому  написала  жена.  Молодчина  ты.  Рожаешь
здорово и все красноармейцев-кавалеристов.  Опасался,  что  ты  не  возьмешь
моего жалованья из крайкома. Я уже послал телеграмму, чтобы занесли домой.
   Здесь мы здорово истрепались. Почти не спали  и  все  время  были  заняты
горячими прениями и заседаниями.
   Твой А.Микоян.
   25/XII 25 г. Москва

   Объединенный Пленум ЦК и ЦКК в  июле  1926  г.  был  последним  партийным
форумом, в котором принимал участие Ф.Э.Дзержинский. Это было  время,  когда
старая троцкистская оппозиция  объединилась  с  новой  зиновьевской  в  одну
группировку, развернувшую борьбу против ЦК партии и Сталина.
   На пленуме было 11 членов ЦК, входивших в  этот  троцкистско-зиновьевский
блок, что предопределило прямые столкновения  по  ряду  острых  политических
вопросов, по которым на предыдущем Пленуме ЦК оппозиция получила отпор и  по
которым партийная линия была точно сформулирована. Дзержинский участвовал  в
обсуждении первого вопроса - о хлебозаготовках. Тогда вокруг  этого  вопроса
сосредоточивался весь комплекс экономических и политических противоречий.
   По поручению  Политбюро  ЦК  Каменев  как  нарком  внутренней  и  внешней
торговли и кандидат в члены  Политбюро  делал  основной  доклад  по  первому
вопросу. Это обязывало его не выражать свои личные оппозиционные взгляды,  а
проводить линию партии. Он сделал деловой  доклад,  однако  в  оттенках  его
выступления  была  видна  его  оппозиционная  душа  -  преобладала   критика
хозяйственного положения в стране, политики партии.
   Сразу же после Каменева выступил Пятаков, заместитель  Председателя  ВСНХ
Дзержинского и участник  троцкистско-зиновьевской  группировки.  Произвольно
используя финансово-хозяйственные расчеты, он пытался доказать, что  деревня
богатеет чрезмерно, и в этом он видел большую опасность для дела  революции;
привел много фактов и данных ВСНХ, на основании которых  он  хотел  показать
неправильность политики партии в хозяйственной  области,  продемонстрировать
ее неудачи в этом деле.
   Дзeржинский был раздражен  речью  Каменева.  Hо  особенно  его  возмутило
выступление Пятакова, который фактически сделал содоклад (он  говорил  почти
40 минут, то есть почти столько же, сколько и основной докладчик).  От  кого
он сделал доклад? От ВСНХ? Не может быть, потому что с  Дзержинским  Пятаков
свое выступление не согласовывал, хотя и должен был это сделать. Получилось,
что он сделал содоклад от оппозиции.
   Это было настолько неожиданно для честного, искреннего  Дзержинского,  не
выносившего  фальши  и  политического  интриганства  (а  именно  этим   было