рука и жесткие меры, иначе не наладится дело, без которого мы не можем выйти
из  трудностей.  Его  также  оттолкнул   лозунг   "рабочей   оппозиции"   об
анархической  демократии,  ведь  это,  по  существу,  вело  к  еще  большему
беспорядку. К тому же в тот момент, когда он  подписал  платформу  Троцкого,
еще не было выступления самого Ленина в конце декабря во фракции коммунистов
на заседании Совета, не было еще "платформы десяти", которую подписал  Ленин
и другие члены ЦК. Только после  выступления  Ленина  он  почувствовал  свою
ошибку, непонимание момента.
   "Надо отдать должное Ленину, - сказал Дзержинский. -  Он  ничего  мне  не
говорил, видимо понимая, что это случайность с моей стороны. И  несмотря  на
отсутствие моего официального выступления с отказом от этой платформы, Ленин
мне полностью доверял, и я не чувствовал никаких  признаков  недовольства  с
его стороны к ВЧК".
   Так Ленин вел себя и до съезда и после съезда. "Больше  того,  -  говорил
Дзержинский, - Ленин предпринял шаг, для него совершенно неожиданный и даже,
казалось бы, невероятный: он  добился  снятия  Троцкого  с  поста  народного
комиссара  путей  сообщения  из-за  его  неправильных  методов  руководства,
неправильного отношения к массам и на этот пост назначил  меня,  оставив  за
мной  и  ВЧК".  Видимо,  Ленин   нутром   чувствовал   случайность   подписи
Дзержинского под платформой.
   Дзержинский уезжал с отдыха окрепшим, успокоенным.
   Мы  действительно  хорошо  отдыхали.  Тогда  еще  не  было  таких  острых
политических проблем в партии, которые  волновали  позже.  И  хотя  в  нашей
памяти свежи были впечатления от потрясшего  нас  горя,  когда  мы  потеряли
Ленина, мы были удовлетворены тем, что ленинские идеи все глубже проникали в
народные массы, что ленинская линия одержала победу над троцкистской линией,
что партия объединилась и все руководящие деятели партии (кроме  Троцкого  и
его сторонников) сплоченно проводили ленинскую линию построения социализма в
стране.
   Дзержинский очень высоко  ставил  вопрос  единства  партии  на  ленинской
основе. На уроках оппозиции Троцкого он еще глубже убедился в значении этого
единства.
   Осенью 1925 г. в Москве сначала в узком кругу Зиновьев и Каменев  подняли
знамя левой оппозиции. Разногласия в руководстве партии между  Зиновьевым  и
Каменевым, с одной стороны, и  Сталиным,  Рыковым,  Бухариным  -  с  другой,
расширялись,  но  не  выходили  наружу.  Это   дело   подогревалось   больше
Зиновьевым, который чувствовал, что почва все больше уходит из-под его  ног.
Он старался закрепить свое положение в руководстве. Его целиком поддерживала
Ленинградская партийная организация, которой он  руководил.  Москва  шла  за
Каменевым, поскольку Каменев руководил Московской партийной организацией.  В
то время Зиновьев выпустил книгу-брошюру, где он писал, что "приложил ухо  к
земле  и  услышал  голос  истории".  Это  было  началом  полемики  с  ЦК   в
завуалированном виде. Одно из заседаний ЦК было посвящено  обсуждению  этого
вопроса.
   Тогда собрались члены ЦК, около 50  человек,  кроме  троцкистов,  в  зале
Оргбюро ЦК. Там  был  маленький  стол  для  президиума.  Председательствовал
Рыков, Сталин сидел рядом.
   Началась дискуссия вокруг этой книги Зиновьева. В  ходе  дискуссии  Рыков
выступил неожиданно очень резко и  грубо  против  Зиновьева  и  его  группы,
заявив, что они раскольники, подрывают единство партии и ее  руководства.  В
этом случае, говорил он, чем раньше они уйдут  из  руководства  партии,  тем
лучше.
   Для  того  времени  были  еще  характерны  товарищеские  отношения  между
оппозиционной группой и членами ЦК. Выступление Рыкова прозвучало  настолько
резко, обидно и вызывающе,  что  Зиновьев,  Каменев,  Евдокимов,  Харитонов,
Лашевич и некоторые другие - к ним присоединилась и  Надежда  Константиновна
Крупская, которая стала вдруг поддерживать Зиновьева и Каменева, -  заявили:
"...Если нас так игнорируют, то мы уходим". И демонстративно  ушли  с  этого
заседания.
   На всех тех  членов  ЦК,  которые  хотели  сохранить  единство,  их  уход
произвел действие шока. Наиболее чувствительный и эмоциональный Орджоникидзе
даже разрыдался. Он выступил против Рыкова и со словами  "Что  ты  делаешь?"
бросился из зала в другую комнату. Я вышел  за  ним,  чтобы  его  успокоить.
Через несколько минут мне удалось это сделать, и мы вернулись на заседание.
   Рыков и Сталин не ожидали такой реакции Серго и других членов ЦК.  Серго,
конечно, понимал, что Рыков это сделал не без ведома  Сталина.  Видимо,  они
заранее сговорились.
   Члены ЦК потребовали послать группу товарищей - членов ЦК к  Зиновьеву  с
приглашением вернуться на заседание Зиновьеву и всей группе. Была  назначена
делегация, в которую вошли Петровский, Шкирятов и я.
   Зиновьев и другие ушли с заседания возбужденные, удрученные. Я думал, что
мы застанем их в таком же подавленном  состоянии,  обеспокоенными  тем,  что
случилось. Когда же мы пришли (они  были  все  в  секретариате  Зиновьева  в
Кремле), то увидели, что они весело настроены, рассказывали что-то  смешное,
на столе чай, фрукты. Я был удивлен.  Мне  тогда  показалось,  что  Зиновьев
артистически сыграл удрученность и возмущение, а здесь, поскольку  сошел  со
сцены,  перестал  притворяться.  Все  это  произвело  на   меня   неприятное
впечатление. Но, видимо, все же они были очень рады, что мы за ними пришли -
сразу  согласились  вернуться.  На  этот  раз   разрыв   удалось   залатать.
Примирились. Договорились не обострять положение, сохранить единство. Но  на