| |
Присмотревшись ко мне, он стал задавать вопросы о хозяйственном положении
края. Это было естественно - будучи в крае, узнать, что здесь происходит. Я
ему подробно и откровенно рассказывал. Он был доволен - эта информация его
заинтересовала. Потом мы раза два беседовали на общеполитические темы, не
касаясь внутрипартийных вопросов. Дело в том, что Сокольников в политических
вопросах не был устойчив. В дискуссии перед Х съездом партии он примыкал к
платформе Троцкого, а в дискуссии 1923 г. отошел от Троцкого и в вопросах
хозяйственной политики выступал аргументированно и резко против взглядов
оппозиции, защищая линию Центрального Комитета. Я не считал возможным
касаться этих вопросов, и он также не поднимал их.
Жена у него была молодая, лет 25-27 (ему было около 42), взбалмошная
женщина из казачек. Через несколько дней после начала отдыха я решил
заняться верховой ездой. Достали лошадей, и я стал ездить по Тебердинскому
ущелью и в разные стороны от Теберды. Жена Сокольникова также захотела
ездить верхом, сказав, что она казачка и скучает без езды. Мне показалось,
что она хочет остаться со мной наедине - думать так у меня уже были
основания, поскольку она проявляла ко мне повышенное внимание, казавшееся
мне с моими кавказскими традициями неприличным, да еще в присутствии мужа.
Хотя я допускаю, что в казацких станицах нравы несколько проще тех, в
которых были воспитаны мы с Ашхен. Как бы то ни было, отговорить ее я не
смог. Тогда я при первой возможности перешел на галоп, а было это на узкой и
неровной тропе. Только опытный наездник мог там идти галопом. Ее лошадь тоже
перешла на галоп. Она так испугалась, что бросила вожжи, лошадь понесла, она
схватилась за ее шею и попросила меня вернуть ее домой.
В следующий раз я и Сокольникова уговорил, чтобы он покатался верхом -
это и полезно и интересно. Он согласился, и несколько раз мы катались
втроем, потом только вдвоем с ним. Мы много раз ездили по разным ущельям и
местам. Он восхищения не высказывал, был сдержан в выражениях своих эмоций,
но, видимо, это все ему нравилось.
Я очень любил ездить галопом, он же не любил, тем более в ущельях с их
узкими тропами, рискованными для такого занятия. По дороге мы
останавливались в селах, знакомились с людьми, спрашивали, как живут. Меня
удивило, что никаких посевов зерновых и картофеля у них не было. Только
около домов совсем небольшие клочки земли были распаханы и засеяны травами.
И это было во всех селах. Мы проезжали мимо пастбищ. Люди выходили к нам
навстречу и угощали карачаевским айраном. Это нечто вроде простокваши,
которая держится в курдюках и является очень приятным кислым напитком,
утоляющим жажду. Напиток очень понравился мне и моим спутникам.
Как-то в беседе с Сокольниковым я спросил его, возможно ли в связи с
последствиями засухи в крае оказать нам какую-либо финансовую помощь для
здравоохранения, просвещения и пр. Он сказал, что это можно. Меня это
обрадовало. Сокольников выполнил свое обещание. Это было серьезной помощью
краю.
Приезжал для беседы со мной Гурджиев, председатель Карачаево-Черкесского
облисполкома. Он был несколько дней, информировал меня по всем важным
вопросам. Беседовал и с Сокольниковым. Гурджиев информировал о положении у
черкесов, казаков, в руководстве области. Из его рассказов было видно, что
положение в руководстве тяжелое. Была разобщенность между карачаевцами, с
одной стороны, черкесами, с другой, казаками, с третьей. Я об этом узнал и
во время посещения дома Кипкеева, уважаемого человека в Теберде. В один из
приездов в его гостеприимный дом по просьбе Кипкеева я дал имя его
новорожденной дочери. Ее назвали Совет.
Центр области был в большой казачьей станице - Батал-Пашинске. Перед
окончанием отпуска я заехал в Батал-Пашинск, беседовал с отдельными
работниками: черкесами, казаками, карачаевцами. Провел заседание обкома, где
после обсуждения отчета о положении дел состоялась оживленная беседа.
Столкнулись разные мнения, чувствовался разнобой между тремя национальными
группировками. Меня удивило, что у черкесов существовало разделение на
крестьян и дворян. Дворянами они были только по званию, а по положению мало
чем отличались от основной крестьянской массы. Вот представители от
крестьянской массы и протестовали против этих дворян. Это было для меня
новым.
Я написал в ЦК письмо о положении дел в Карачаево-Черкесской области и
предложил фактически децентрализовать руководство местными советами таким
образом, чтобы делами карачаевских и черкесских аулов занимались
соответственно члены исполкома - один карачаевец, другой - черкес.
Карачаевцам я посоветовал подумать о строительстве при помощи края
города, который стал бы их культурным и административным центром. Город был
отстроен в 1929 г., когда я уже работал в Москве*.
В 1924-1925 гг. сельское хозяйство на Северном Кавказе было
восстановлено. Остались позади годы голода, карточек и нехватки
продовольствия. Мы все были охвачены желанием поскорее претворить в жизнь
кооперативный план Ленина.
Потребительская и сбытовая сельскохозяйственная кооперация охватила почти
все крестьянство, все сельское хозяйство. Но это еще не был социализм. Нужно
было кооперировать производство. На какой базе? Гремели по всей стране слова
Ленина: "Дайте 100 тысяч тракторов, и мужик скажет - я за коммунию".
Мы стали добиваться получения из Центра сельскохозяйственных машин,
главным образом молотилок и лобогреек (зерновых косилок на конной тяге) и
небольшого количества тракторов. Эти машины продавались не крестьянам, а
|
|
