глубоко прав Никита Сергеевич, расхваливал ракеты с не меньшей горячностью, чем 
поносил их в конце 40-х годов, и заверил Хрущева, что и Кузнецов, и Люлька, 
конечно же, переключатся в самое ближайшее время на ракетную тематику. Жертвуя 
двумя двигателистами, Дементьев старался отвести удар от других.

Не все авиационники это поняли, но на всякий случай в своих выступлениях на 
разные лады подпевали своему министру, а ракетчики изображали бедных сирот и 
взывали о помощи. Один Туполев заявил, что со всем сказанным он не согласен и 
уж коли человек научился летать, то занятия он этого не бросит, как тут ни 
крути.

Подхалимы-аппаратчики тихо, интеллигентно зашикали, Хрущев лучезарно улыбался, 
давая понять, что слова эти следует списать на старческий маразм: он знал, что 
перечить Туполеву очень опасно...

И здесь снова, в который раз уже, Хрущеву изменило чувство меры, опять хватил 
он через край. Конструкторам авиационной техники пришлось туго. Были 
приостановлены и заморожены работы, подчас уже завершенные, когда результат был 
налицо. Музейными экспонатами суждено было стать «сотке» Павла Осиповича Сухого 
и межконтинентальному бомбардировщику М-50 Владимира Михайловича Мясищева – 
машинам, судя по отзывам специалистов, обогнавшим свое время и не имевшим 
зарубежных аналогов. Ни к чему не привел и маленький «бунт» всесильного 
Туполева: фронтовой сверхзвуковой бомбардировщик 98 доделать ему не дали. Не 
пошла и 91-я машина – добротный, дешевый, тихоходный и хорошо вооруженный 
самолет поля боя, фюзеляж которого был похож на головастую рыбу, за что он и 
получил в КБ прозвище «бычок».

– Забодали нашего «бычка», – вздыхали конструкторы.

– Эх, кабы только нас...

Двигатель для «бычка» делал как раз Кузнецов. Двигатель был уже готов, когда 
Николая Дмитриевича «женили» на ракете. «Жениться» он не хотел. У него были 
давние, прочные связи с авиационниками, которые проектировали тяжелые машины: 
Туполевым, Антоновым, Ильюшиным. Переключаться, как требовал Хрущев, Кузнецов 
не хотел, потому что дело свое знал, любил и делал его хорошо. В крайнем случае,
 он мог подключиться, но не переключиться. Председателем Совмина РСФСР был Фрол 
Романович Козлов – в недавнем прошлом второй секретарь Куйбышевского обкома, 
которого Кузнецов хорошо знал. Поехал в Москву искать у него защиты. Вместе они 
уламывали Кириченко – второго человека в государстве, тот при них звонил 
Хрущеву, но не помогло: Никита Сергеевич решил и все.

У Кузнецова было хорошее КБ, дружный, крепкий коллектив, но ракетные ЖРД были 
для него делом новым, освоить которое вот так сразу, по министерскому приказу, 
было невозможно. Конечно, и знаний, и опыта у Глушко было больше – он занимался 
ракетными двигателями к тому времени уже более тридцати лет. Многие из наших 
ведущих специалистов в области ракетной техники считают, что, развивая работы 
над теми двигателями, которые уже стояли на Р-9, Глушко мог, сэкономив 
несколько лет и много миллионов рублей, сделать двигатели для Н-1. Но самую 
большую горечь начинаешь испытывать, когда вдруг осознаешь, что, отложив в 
сторону все свои «высококипящие принципы», Валентин Петрович сделал для 
суперракеты «Энергия» те самые двигатели на жидком кислороде и керосине, о 
которых просил его Сергей Павлович двадцать лет назад...

Если большие двигатели пугали опытного Глушко, то Кузнецов тем более их боялся. 
По его расчетам, на первой ступени Н-1 должны были синхронно работать двадцать 
четыре камеры сгорания. Хвост ракеты раздувался, а вся она становилась похожей 
на толстую морковку.

– И куда же мы на такой штуке полетим? – спросил Кузнецов, задумчиво 
разглядывая в Подлипках эскизы будущей машины.

– Как куда? – весело отозвался Королев. – Куда хотите! На Луну, например!