| |
– Вспомните меня: этот спутник в музеях будут показывать!
Возможно, холодный аналитический мозг Келдыша мог оценить масштабы этой работы,
значение ее скорее чувствовали, чем понимали, такие ясные умы Академии, как
Капица, например, но в полной мере ощущал ее историчность, мне кажется, только
Королев. Летописцы-техники справедливо сравнивают достоинства и недостатки
конструкций Королева, Янгеля, Челомея, обнаруживают, что Челомей при жизни
Королева сделал ракету самую мощную, а межконтинентальная машина Янгеля была
дешевле «семерки». Исследования такие полезны и нужны, сравнивать необходимо,
но, мне кажется, духовные устремления этих конструкторов и Королева, уровень
восприятия ими содеянного, отношение к космонавтике не как к области реализации
технических совершенств, а как к исторической данности – другие. Отсюда и
неформальное, глубоко личное восприятие Королевым творческого наследия
Циолковского, отсюда – внимание ко всему, что отражало первые вехи эпохи
космоса, будь то книги, фильмы, выставки, памятники или даже просто почтовые
марки с изображением спутника. Отсюда постоянные призывы к консолидации усилий
всех, кто может (а по Королеву это означает – кто должен!), еще более расширить
космические исследования...
А может быть, все проще и это элементарная жажда власти, стремление подмять
всех под себя? Да! И это было! И это должно быть, ибо всякий, по-настоящему
увлеченный человек неминуемо стремится к власти для торжества своих идеалов. Но
именно для торжества идеалов, а не для торжества честолюбия... Когда Королеву
предложили перевести его с должности Главного конструктора на должность
Генерального конструктора, он же не согласился, хотя это был очевидный шаг к
самоутверждению и настоящий праздник карьеризма.
– Я работаю так, как все, – сказал тогда в Совмине Сергей Павлович. – Без своих
коллег я ничто и поэтому не могу и не хочу выделяться среди них...
Он был последовательным сторонником общих трудов и общей славы.
Но оказалось, что эта общая слава, достигшая пика гагаринской весной, этот
золотой дождь наград и иных знаков внимания, эти победы в Академии – все это
возымело реакцию, обратную той, которую ожидал Королев. Это не сплотило Совет
Главных, а отдалило этих Главных друг от друга.
Примерно через два года после смерти Королева Валентин Петрович Глушко говорил
мне на космодроме:
– Ну, что вы всё: Королев! Королев! А что такое Королев? Это тонкостенная
металлическая труба. Я ставлю внутрь ее свои двигатели, Пилюгин – свои приборы.
Бармин строит ей старт, и она летит...
Подобные настроения возникли не вдруг. Слава, мощь, деньги, тысячи подчиненных
– все это неминуемо должно было привести к вопросу: «Позвольте, а, собственно,
что такое Королев? Ужели мы без него не обойдемся? Это он без нас не
обойдется!»
Тогда на космодроме я ответил Глушко довольно дерзко:
– Вы правы, Валентин Петрович. Вполне могло быть так, что не вы бы ставили
внутрь его трубы свои двигатели, а он надевал бы на ваши двигатели свою трубу.
Но ведь не вы его, а он всех вас подмял под себя и заставил на себя работать.
Ведь так?
Глушко промолчал.
Многие годы именно он, Валентин Петрович Глушко, больше, чем кто-либо другой,
тяготился первенством Королева в Совете Главных, сопротивлялся его лидерству на
космодроме и стремился освободиться от его власти, избежать всякой зависимости
от него. И это удалось ему. Ценой Дела.
Я не виню Глушко, он ни в чем не виноват. Винить его столь же нелепо, как
винить человека за цвет глаз. Он был прирожденным лидером, обладал
фантастическим честолюбием и подчиняться кому-либо не хотел, не умел, не мог.
Удивляться надо не тому, что они поссорились с Королевым в 60-х годах, а тому,
как они все-таки сумели проработать вместе до 60-х годов!
Трудно сказать, когда и где начались их разногласия. Быть может, начало – в
жарком и пыльном лете 1957 года, когда они, что называется, разругались вдрызг
после третьей подряд неудачи с «семеркой»? Впрочем, скорее всего, эта авария
была лишь поводом конфликта. Еще раньше, до второго пуска, Королев писал жене:
«Приехал Вал. Петр.[228 - Валентин Петрович Глушко.] и ко всеобщему (и моему!)
изумлению через час после приезда в самой грубой и бессмысленной форме изругал
всю нашу работу здесь. Это произвело на всех нас очень плохое впечатление.
Сейчас все это приходится опровергать фактами, опытами, но так много на это
нужно сил. Это, к сожалению, уже не критика, не дружеская критика, а неумное
злопыхательство. Я ему ответил спокойно (но чего это стоило!) и только упрекнул
его в несдержанности и заносчивости. Ник. Алек.[229 - Николай Алексеевич
|
|
