| |
моментально узнавали, окружали и не выпускали, требуя фотографий и автографов
на чем попало: книгах, газетах, курортных книжках, паспортах, авиабилетах. Даже
когда у него заболело ухо и он ходил забинтованный, все равно узнавали, проходу
не давали. При Юре находились корреспонденты «Правды» Николай Денисов и Сергей
Борзенко, которые писали Гагарину книжку, главы из которой уже печатались в
газете. Наведывался и Владимир Иванович Яздовский, наблюдая, достаточно ли
«научно» они тут отдыхают: по линии Института авиационной медицины он оставался
главным куратором космонавтов. Наконец, частым гостем Явейной дачи был Николай
Петрович Каманин.
Во время челюскинской эпопеи Каманин попал в короткий список ранних Героев
Советского Союза и носил Золотую Звезду № 2. Еще до войны отслоился он в ту
тонкую жирную пенку советской элиты, которая прикрывала многомиллионные толщи
нашего общества, был знаменит и обласкан вождем. Он на всю жизнь и остался
убежденным сталинистом, но, как человек умный и осторожный, свои политические
симпатии не афишировал. Да и какие другие у него могли быть счеты с «великим
другом советских летчиков», если в двадцать пять лет – юным несмышленышем – был
он уже согрет сталинской улыбкой. Во время войны командовал авиационным
корпусом. Воевал вместе с сыном, совсем мальчиком, учил его летать. Сын обещал
стать хорошим летчиком: войну закончил с тремя боевыми орденами, – по-отцовски
он очень гордился Аркадием. Сын умер в 47-м от воспаления мозга, – это был
страшный удар. К моменту организации первого отряда космонавтов Каманин был
одним из заместителей Петра Игнатьевича Брайко – начальника Главного штаба ВВС.
Когда будущие космонавты должны были лететь в Энгельс на парашютные прыжки,
денег у Карпова не было – летели по командировкам штаба, и командировки эти
подписывал Каманин
Николай Петрович, возможно, раньше других понял, какие грандиозные перспективы
раскрываются перед этими ребятами, и все теснее притирался к новой работе
«Идеалом сильного человека стал для меня Сергей Павлович Королев», – писал
Каманин. Он действительно подражал наиболее отрицательным чертам Королева, но и
боялся его смертельно. Каманину очень хотелось стать тем, кем он и стал вскоре
после гагаринского старта: начальником космонавтов. Уже 28 апреля, через две
недели после триумфальной московской встречи, Гагарина принимала Прага. И в
этой первой поездке с ним был Каманин. А потом началось: Болгария, Англия,
Польша, Куба, Бразилия, Канада, Индия, Цейлон, Афганистан, ОАР, Либерия, Ливия,
Гана, Греция, Кипр, – это только за первый год после полета! Эти страны
чествовали Гагарина – в Каманина тоже: Николай Петрович всегда был рядом.
Гагарина принимали Неру, Насер, Елизавета Английская. И Каманина тоже. Это было
не просто интересно, – ты все время на виду, о тебе пишут газеты, тебя
показывают по телевидению и в кинохронике. Каманин как бы заново переживал
давнее, почти забытое чувство триумфа, ощущение своей значимости, с которыми он
жил тогда, в молодости, в далеком 1934 году. Но человек, повторяю, умный,
Николай Петрович не мог не видеть и принципиальную разницу между прежним и
нынешним своим положением. Теперь он сверкал в отраженном свете этих мальчишек,
этих зеленых лейтенантиков, стремительно наращивавших звезды на погонах, таких
же наивных и несмышленых, каким был и он тогда. Ах, если бы эту славу, да к
нынешнему его опыту!..
Каманин и космонавты – интереснейшая тема для анализа хорошего психолога. Здесь
страсти и чувства настоящие, драматургия отношений крутая, в этой «пьесе»
актерам есть что играть.
По моим личным многолетним наблюдениям, Каманин не любил и часто презирал
космонавтов, считал их выскочками и баловнями судьбы (в этом последнем,
возможно, он был и прав). Не могу вспомнить, чтобы он разговаривал с ними
весело или просто приветливо. Он был неизменно строг и заранее уже чем-то, что
еще не произошло, недоволен. Лицо Николая Петровича было непроницаемо, он
владел некой истиной, лишь ему доступной, которую они не узнают никогда –
просто ввиду своего ничтожества.
Думаю, что большинство космонавтов тоже не любили его. Некоторые доверительно
говорили мне об этом еще в 60-х годах. Сначала они по-юношески просто трепетали
перед ним – перед Звездой № 2, перед генеральскими погонами. А потом ясно
почувствовали его тяжелую руку: Каманин крепко держал их в кулаке строжайшей
дисциплины, беспрекословного послушания и той унижающей всякого – тем более
молодого и незаурядного – человека обезлички, которую он упорно насаждал в
отряде первых космонавтов. Ему льстило, что эти всемирно известные люди
слушаются его, как новобранцы ефрейтора. Еще легче было управлять теми, кто
только готовился к полету. Ведь в первую очередь именно от Каманина зависело,
кто полетит, с кем, когда, по какой программе. Будущие космонавты часто вообще
этого не знали или знали в общих чертах, понаслышке. Все это создавало
атмосферу неопределенности, зыбкости, неуверенности в завтрашнем дне. Поэтому
Каманина боялись, но не любили. Добиться соединения страха и любви, как это
сделал его кумир Сталин, Николай Петрович не сумел.
Но все это выявилось и определилось не сразу. Сейчас он вернулся с Гагариным из
Чехословакии, собирался в Болгарию, да и в Париж надо бы слетать, рекорды
утвердить... Дел было много, но в числе первых и самых важных, – это он понимал,
– визит к Королеву.
|
|
