космогонической драме, от усилий здравого смысла это направление крепко 
защищено тщеславием и суетностью.

    Франсуа Араго


После многодневного напряжения гагаринского старта закрученные в тугую спираль 
нервы чуть пообмякли, отмокли в фужерах победных тостов, хотя Королев пил мало, 
чисто символически; как многие честолюбивые люди, он не очень любил делать то, 
что не умел, но пить он не то чтобы не умел, а никогда не ощущал застолья своей 
стихией. Кроме того, даже если пьяного и не осуждают, то чаще всего жалеют, а 
представить себе, что его будут «жалеть», да еще подчиненные, он не мог.

Вся парадная праздничная круговерть сразу растаяла в голове, когда переступили 
они с Ниной порог сочинского «люкса» № 11 в левом крыле санатория, как только 
увидел он чистые, тщательно заправленные постели, светлые, в солнечных бликах, 
занавески, шевелящиеся у двери, открытой в лоджию, и море там, за лоджией, 
бесцветное по весне, белесое, словно в нем полоскали уже стиранное белье, и 
очень высокое, поднявшееся к небу и в небо это переходящее безо всякой видимой 
границы. И Мишину, и Бушуеву, и всем другим замам и помам строжайше запретил он 
звонить ему и слать телеграммы. Ни Рудневу, ни Устинову не сказал, куда едет, – 
«в отпуск» и все, но эти-то, если надо, найдут, конечно... Очень захотелось 
просто поваляться в забытой праздности, почитать что-нибудь человеческое, не 
«сов. секретное», побыть с Ниной.

В последнее время он очень часто был в отъезде и Нина, конечно, скучала. А хоть 
бы не в отъезде, какая разница? Все равно он возвращался домой поздно. После 
всяких неполадок, просрочек, издерганный тупыми начальниками и ленивыми 
исполнителями, он приезжал домой, раздраженный сверх всякой меры и тут же 
начинал капризничать, цепляться к Нине, искал ссоры, быстро ее находил и 
«разряжался». И хотя она понимала, что накрутили его на работе, что просто он 
издерган, простить ему эту несправедливую агрессивность часто уже не было сил – 
она дулась, отмалчивалась. Утром, видя ее холодное лицо, он спрашивал ласково, 
искусно разыгрывая свое недоумение:

– Детонька, что случилось? Что ты дуешься?..

Какой смысл в продолжении ссоры? Она понимала, что все дальнейшее – уже глупо.

– Сережа, милый! Ты что, забыл, что вчера было? – спрашивала она, глядя на него 
глазами, полными слез. – Ты не помнишь?

– А что? – он произносил это голосом даже не невинного барашка, а голосом 
чучела злодейски убиенного невинного барашка. На самом деле он все помнил и все 
понимал.

Однажды рано утром он брился в ванной, когда неслышно вошла Нина, сонная, 
растрепанная, положила голову ему на плечо и сказала тому Королеву, который был 
в зеркале:

– Господи, как же мне надоела такая жизнь...

Почему так сказала – сама не знала, но так горько, с болью это прозвучало. Он 
ничего не ответил, быстро позавтракал и уехал. Вернулся опять поздно, прошел в 
ее комнату, сел и некоторое время сидел молча. А потом спросил с грустной 
задумчивостью, без всякого вступления:

– Мне трудно было сегодня работать. Даже руки тряслись, когда вспоминал твои 
слова. Что же мне делать? Я все-таки какой-никакой ученый, а не могу придумать, 
как облегчить твою жизнь...

И вот теперь, этой счастливой весной, ему очень хотелось, пусть ненадолго, 
облегчить ей жизнь, отринуть от себя все, что может помешать ему быть добрым и 
ласковым, успокоить ее и самому успокоиться. И это удавалось вполне, пока 
однажды не появились «послы» с Явейной дачи.

Почему у дачи этой было такое странное, непонятное, не русское и не кавказское, 
название – никто не знал. Под понятием «дача» скрывалось три небольших, 
добротной постройки, дома, окруженных густым парком. Она входила в состав 
санатория «Россия», от главного корпуса которого отделялась узким, но глубоким 
оврагом, бегущим к морю, и, хотя санаторные корпуса стояли рядом, напрямую 
через колючую чащу пройти было трудно. Сюда и приехал на отдых почти в полном 
своем составе первый отряд космонавтов. Не было бедного Вали Бондаренко. Уже 
списали медики Толю Карташова. Лежал в госпитале в гипсовом высоком воротнике 
Валя Варламов. И Володя Комаров уехал в Ленинград. Остальные все были тут во 
главе с главным Героем Года, как писали о Гагарине в США. Расслабиться особенно 
им не давали, поскольку, как и в Звездном городке, находились они под неусыпным 
оком Евгения Анатольевича Карпова, парашютного тренера Николая Константиновича 
Никитина и врачей, не считая Михаила Сергеевича Титова – у КГБ были свои заботы.
 Популярность Юры, достигшая размеров невиданных, мешала ему отдыхать – его