– А ведь неплохо!

Арвид Владимирович Палло, начавший работать с Королевым в РНИИ, вспоминал, что 
еще во время монтажа двигателя на ракетоплане Сергей Павлович обязательно лично 
проверял, удобно ли работь в кабине, «обживал» эту кабину.

– Эта черта сохранилась у него на всю жизнь, – писал Палло, – через много лет 
он так же обживал рабочие места космонавтов в спускаемом аппарате «Востока», 
«Восхода», бытовых отсеках и макетах новых изделий...

Это запомнил и Владимир Иванович Зуданов, бывший старший мастер и начальник 
цеха сборки:

– Королев садился в кресло пилота и просил, чтобы в течение 30-40 минут никого 
не было, потом вызывал ведущего инженера Евгения Александровича Фролова и 
спрашивал:

– Ты лично сколько времени отсидел в аппарате?

Ведущий отвечал, что ему некогда. Сергей Павлович распекал его за то, что при 
такой компоновке кресла больше суток в корабле трудно находиться.

Но дело не только в контроле Главного над компоновкой. В конце концов, он мог 
пригласить специалистов по эргономике и инженерной психологии и они все 
досконально исследовали бы. Тот же Фролов, который вместе с Феоктистовым подал 
заявление с просьбой зачислить его в отряд космонавтов, утверждает:

– Все дело в том, что Королев очень хотел сам полететь в космос, как ни 
фантастична эта идея. Особенно после полета Гагарина. Он прямо об этом говорил 
несколько раз.

Главный конструктор скафандров и систем жизнеобеспечения Семен Михайлович 
Алексеев рассказывал мне, что Королев по давней дружбе просил сделать ему 
космический скафандр.

Николай Петрович Каманин отмечает в своем дневнике, что, когда незадолго до 
старта Быковского и Терешковой Сергей Павлович заболел на космодроме 
воспалением легких и он пришел уговаривать его лечиться, Королев ответил:

– Я, между прочим, хочу еще и в космос слетать, а ты, Николай Петрович, 
забюрократился. О летной работе и не думаешь...

«Я... понимал, что в принципе СП прав, – записал Каманин. – В будущих полетах 
удастся снять требования „идеального здоровья“ к кандидатам на старт».

Георгий Николаевич Пашков – один из кураторов Королева в Совмине, человек очень 
наблюдательный, пишет:

«Как-то уже после полета Германа Степановича Титова сидели мы в домике на 
космодроме. Выдалась свободная минута перед началом заседания государственной 
комиссии. И тогда Сергей Павлович посмотрел на председателя Константина 
Николаевича Руднева[205 - Здесь есть одна маленькая неточность. Во время старта 
Г.С.Титова и следующих двух пилотируемых кораблей «Восток» председателем 
Госкомиссии был не К.Н.Руднев, а Л.В.Смирнов. После него до смерти С.П.Королева 
председательствовал Г.А.Тюлин.], на меня и сказал полувопросительно: «А что, 
братцы, не слетать ли и мне туда, а?»

Он знал, что ответ может быть только отрицательным – гипотония мучила его давно,
 и врачи даже не стали бы до конца выслушивать подобное предложение. Но сколь 
велика была его тяга к космосу, что даже он, человек необычайно рациональный, 
трезво видящий жизнь, по-моему, все же надеялся на чудо. И даже набросал 
черновик заявления. А вдруг получится слетать...»

Я потом много думал об этом. Пашков, мне кажется, точно передал интонацию его 
как бы случайного, как бы вскользь брошенного, а на самом деле продуманного, 
выстраданного вопроса. «А что, братцы, не слетать ли и мне туда?..» Скрытый 
драматизм этой ситуации заключался именно в том, что, по словам Пашкова, врачи 
и слушать Королева не стали бы, что страстное его желание никто не принимал 
всерьез, а объяснять это другим людям Королев не мог: они сами должны были 
понять его. Но никто не понял. А может быть, сделали вид, что не поняли...

Космонавты в Звездном городке 23 июля затеяли праздник Нептуна: обрядили 
Гагарина богом морей, а толстяка Никерясова – русалкой, барахтались в бассейне 
и веселились от души. Смеха поубавилось бы, знай они, что именно в этот день 
ракета со вторым космическим кораблем не вышла на орбиту. Это случилось на 
начальном участке выведения, довольно низко, но спускаемый аппарат успел 
отделиться от носителя. Госкомиссия подводила грустные итоги. Снова заговорили 
о возможном аварийном спасении космонавта. Ведь в случае серьезной аварии на 
старте предполагалось, что космонавт катапультировался – попросту выстреливался