понимая ее престижность, был первым человеком на всевозможных 
пресс-конференциях, где он чаще всего сидел на месте председателя – неизменно 
важный, с непроницаемым лицом человека, посвященного в великую тайну. Речи его 
на этих пресс-конференциях отличались удивительным пустословием и нарочитым 
наукообразием там, где все можно было сказать ясно и просто.

Начиная с первых наших спутников, с рассказами о них самих, их исследованиях и 
значении этих исследований для науки выступали кто угодно, но не люди, которые 
эти исследования осуществляли. Среди выступавших были действительно серьезные 
ученые: Н.П.Барабашов, А.А.Дородницын, B.C.Кулебакин, А.Л.Минц, Н.М.Сисакян, В.
И.Сифоров, Л.И.Седов, В.Н.Черниговский, Д.Я.Мартынов, К.П.Станюкович. Некоторые 
из них что-то знали, другие приглашались Королевым и Келдышем для разнообразных 
научных консультаций, но непосредственными реализаторами космических программ 
они все-таки не были, а потому информация, ими сообщаемая, имела ценность 
относительную. Когда я, помню, сразу после запуска третьего искусственного 
спутника попросил академика Л.И.Седова дать интервью для «Комсомольской правды»,
 он согласился, но попросил меня привезти ему только что переданное по 
телетайпу сообщение ТАСС, поскольку не знал, что, собственно, надо 
комментировать.

О мере технической осведомленности Леонида Ивановича говорит эпизод, хорошо 
запомнившийся многим на космодроме. Уже после запуска ПС Королев пригласил 
Седова на очередной старт, показывал ему МИК и стартовую площадку. Там уже 
стояла очередная «семерка». Расхаживая вокруг нее, Седов спросил простодушно:

– Сергей Павлович, а где, собственно, спутник?

Королев опешил. Потом присел на корточки, протянул указующий перст к верхушке 
ракеты и не своим, писклявым голосом запел:

– Во-о-о-он там!

Те же, кто был хоть немного в курсе, например А.А.Благонравов, С.Н.Вернов, были 
так опутаны подписками о неразглашении государственных секретов, что говорили 
одни банальности, а потому мало отличались от непосвященных.

То же происходило и с теми, кто действительно имел прямое отношение к 
космической программе. Именно потому, что они знали дело, цензура к ним была 
особенно строга. Их статьи были абстрактны, отрешенны, понять, какое отношение 
имеет сам автор к тому, о чем пишет, было невозможно. Так писали все: 
«профессор К. Сергеев» (С.П. Королев), «профессор В. Петрович „(В.П.Глушко), 
„профессор В.Иванченко“ (Б.В.Раушенбах), „М.Михайлов“ (М.С.Рязанский), „Б.
Евсеев“ (Б.Е.Черток), «О.Горлов“ (О.Г.Газенко) и другие замаскированные 
псевдонимами специалисты.

В специальных журналах публиковались статьи о динамических эффектах в движении 
спутников, возмущениях газовой среды, термодинамических параметрах стратосферы 
и солнечных корпускулах, но вся эта премудрость была доступна лишь избранным. 
Насколько все это важно, простые смертные оценить не могли. Из всех сообщений 
народ сделал для себя три простых и ясных вывода: мы первые полетели в космос, 
живое существо может там жить, наша ракета самая мощная в мире. Последний вывод 
был особенно нагляден: вес спутников возрастал стремительно: 83,6(ПС), 508,3 
(дом Лайки) и, наконец, 1327 килограммов (летающая лаборатория). Об этом, а не 
о научных открытиях говорили более всего – это было понятно каждому человеку. А 
когда американцы запустили, наконец, свой первый маленький спутник, наше 
бахвальство перешло уже все границы. Хрущев ликовал: более наглядного и 
убедительного примера обгона США невозможно было придумать.

Королев понимал, что теперь надо сделать что-то принципиально новое и еще более 
фантастическое. Этим новым будет полет к Луне.