Келдыш не хочет. Королев разозлился. Ошибки он мог простить, а равнодушия к 
своим делам не прощал никому. Но быстро понял, что злость его в данном случае 
бессильна, недееспособна и злиться глупо. И еще понял, что очень устал. Так 
устал, что даже есть не хочется, хотя он не обедал уже несколько дней, все так, 
на бегу. Пошел в свою комнату, лег, мгновенно заснул и проспал шесть часов 
кряду, чего не было, наверное, уже недели две...

17 апреля Сергей Павлович пишет Нине Ивановне: «Мы начинаем все сначала. 
Страшно нервозная обстановка. Держусь изо всех сил, но нервы не держат. Команда 
работает самоотверженно. Жаль людей, ведь их силы тоже на пределе. Сейчас 
ловили в моей комнате фалангу, но она, подлая, убежала в щель. Соседство весьма 
малоприятное. Ну да это – лирическое отступление от наших трудовых будней. 
Через час едем начинать все сначала».

«24 апреля. Снова провалились неизвестно куда. Ничего не могу понять. Все в 
норме, но авария налицо. Так обидно чувствовать свое бессилие. Что-то не нашли 
до сих пор».

«27 апреля. Сегодня говорил с Д.Ф.[142 - Дмитрий Федорович Устинов.] Тон его 
совершенно ледяной. Как это все знакомо. Который уже раз мы все это переживаем. 
А нам сейчас нужны лишь силы и время».

У него не было ни того, ни другого: заставить людей работать на Первомайские 
праздники он не мог – это было бы слишком несправедливо. Королев знал, что, 
когда долго ловишь истину, а она не дается, все время ускользает, надо на 
некоторое время оставить ее в покое, продемонстрировать свое якобы равнодушие и,
 усыпив таким способом ее бдительность на некоторое время, затем быстро и ловко 
ее поймать.

– Отдыхать надо, – сказал он Пилюгину.

– В Москву ехать сил нет, – ответил Николай Алексеевич. – У меня идея. Давай 
махнем в Сталинград и вызовем туда наших жен, а?

Королеву идея понравилась. И начальству спокойнее, если ты не в Москве, а 
где-то поблизости. К ним хотел присоединиться Виктор Кузнецов, гироскопист, но 
оказалось, что жена его больна, и решили ехать вдвоем. Королев написал домой 
письмо, просил Нину приехать в Сталинград, позвонил в министерство, чтобы из 
Москвы связались с заводом «Баррикады», предупредили об их приезде. Зная по Кап.
Яру уровень сервиса в Министерстве вооружения, предупреждал жену: «Только прошу 
учесть, что хороших условий в Ст-де, очевидно, не будет, но ведь мы побудем 
вместе, посмотрим этот великий город, съездим на Волго-Дон, правда? Ты же не 
побоишься всех неудобств, правда? Я очень хочу тебя, моя родная, повидать хоть 
эти 3 денечка (4-го мы должны быть на месте)».

Приехали они с Пилюгиным загодя и отправились по адресу, который продиктовали 
из Москвы. Невзрачный безликий дом напоминал студенческую общагу и, в общем-то, 
таковым и оказался, когда заспанная кастелянша ввела их в большую светлую 
комнату со свежевыбеленным потолком, с которого свисали две сиротские лампочки 
без плафонов (не говоря об абажурах), со стенами, скорее вымазанными, чем 
покрашенными на высоту человеческого роста масляной краской цвета навозной жижи 
и десятком узких железных коек под суконными одеялами, стоявших в казарменном 
строю.

Пилюгин взглянул на Королева и понял, что дело плохо: над общежитием завода 
«Баррикады», над самим заводом и городом Сталинградом в целом нависла угроза 
немедленного и полного физического уничтожения.

– Где у вас телефон? – чуть слышно спросил Королев, уперев подбородок в грудь.

Был канун праздника, и Сергею Павловичу пришлось потратить довольно много 
времени, прежде чем он дозвонился до директора завода Романа Анисимовича 
Туркова и предложил ему тотчас явиться во вверенное ему заводское общежитие. 
Пилюгин слушал этот разговор и думал, что, формально говоря, директор огромного 
оборонного завода имеет полное право совершенно спокойно послать их к чертовой 
матери, но Королев говорил так, таким тоном, что сделать это было невозможно. 
Уже первые две-три фразы словесной атаки Королева приводили противника в полное 
замешательство и обращали в бегство. Чтобы послать его к черту, т.е. перейти в 
контрнаступление, надо было хоть на секунду его остановить, а Королев не давал 
это сделать, резко и решительно подавляя всякие очаги сопротивления в виде 
робких оправдательных реплик.

Турков приехал. Королев устроил ему короткий крутой разнос, после которого 
Пилюгин сказал примирительно, с улыбкой только одну фразу:

– Не будем огорчать Дмитрия Федоровича...

Турков от разноса не стушевался. Он не оправдывался и не лебезил. Реплика 
Пилюгина не произвела на него ожидаемого впечатления. Напротив, он посмотрел в 
глаза Николая Алексеевича, и взгляд его говорил: «Ну, зачем же вот этак, не