которым сияла под ярким солнцем снежная равнина, и сказал:

– Все! Кончилось мое терпение. Пойду бить морду метеорологам. Что хотят, 
сволочи, то и делают, работать не дают!

Первый старт Р-5 состоялся в воскресенье. Королев записал: «Машина очень 
красива на старте. Но вот и последние минуты. Сейчас, когда все прошло, я и то 
волнуюсь, когда пишу эти строки, а на старте волнение достигло своего предела. 
Каждый сдерживался, как мог, и это чувствовалось. Наконец, мы на своих местах, 
и Л.А.[139 - Леонид Александрович Воскресенский, заместитель С.П.Королева по 
испытаниям.] дрогнувшим голосом подает первую команду. Как легко и красиво она 
прорвалась, как легко и радостно у меня на душе. Значит, не пропал огромный 
труд и смелый замысел большого коллектива наших (всех наших, в самом широком 
смысле) тружеников, так много и упорно потрудившихся над этой машиной. Когда-то 
мне мерещилось не то во сне, не то в мечтах, что наступит этот миг, и белая 
машина – эта наша «белая мечта» – горделиво оторвется от земли. Ну что же, это 
свершилось и пусть это будет в добрый час».

Многокилометровые переезды и кувыркания в сугробах кончились тем, что Королев 
сильно простудился. Болело горло, температура поднялась до 38,8.

Местные военные эскулапы придумали свой экспресс-метод лечения подобных 
недугов: ставили банку, а под банку кололи антибиотики. Больно, но Королев 
терпел. Совсем больным он был на втором старте 18 марта, а на следующий день 
астраханским поездом уехал в Москву: хотелось поскорее доложить о победе.

Устинов встретил его мрачным, осунувшимся. Он очень болезненно, как большую 
личную утрату, переживал смерть Сталина. Выслушав доклад Королева, сказал 
несвойственным ему вялым голосом:

– Ну, что ж, поздравляю... Но праздновать победу рано. Это только начало. Мы 
должны убедиться, что она будет устойчиво летать на тысячу двести километров.

– Она будет летать на тысячу двести километров, – хриплым от ангины голосом 
сказал Королев.

– Это мы с вами знаем, что будет, – примирительно сказал Устинов. – А надо, 
чтобы и там знали, – он ткнул пальцем в потолок. Он не сказал, кто конкретно 
должен знать «там», а может быть, и сам не знал: и месяца не прошло после 
смерти Сталина, всем «там» было не до ракеты.

Королев вернулся на полигон. С энтузиазмом невероятным включился в работу по 
подготовке пуска на полную дальность. 2 апреля Р-5 сдавала этот главный, 
«выпускной» экзамен. «Несомненно, что сегодняшний день и именно этот опыт – это 
крупный серьезный шаг вперед в нашей технике, – пишет он в письме. – К 
сожалению, окончательных результатов пока нет, ибо расстояние столь велико, что 
быстро получить данные нельзя. Кроме того, там на месте настолько дикая пустыня,
 что нет никаких средств для быстрого передвижения. Наш народ оттуда очень 
жалуется на невыносимые условия. А так, как говорится, в целом все очень хорошо.
 Сил и нервов затрачено было очень много, хотя все уже становится относительно 
знакомым и привычным и потому все было несколько спокойнее».

Однако радовался Королев рано. Вести из далекой казахской степи подтверждали, 
что если «пятерка» и сдала экзамен, то только на «тройку»: отклонение от цели 
было очень большим. Скудость сведений мешала провести объективный анализ – что 
это: случай или принципиальный дефект? Двое суток без сна Королев, Черток, 
Рязанский, Пилюгин сидели, разбирались, искали. 8 апреля пуск повторили. «Как 
будто все в норме, а результата все нет. Наоборот, все плохо», – записывает 
Королев.

Но его удручали не только неудачи – неудачи и раньше бывали. Более самой 
неудачи удручало его отношение к ним отдельных людей. «Как все быстро меняется,
 – пишет он, – когда все хорошо, то все (и наши из MB[140 - Министерство 
вооружения.], и А.Г.[141 - Александр Григорьевич Мрыкин, представитель 
«заказчика» – Министерства обороны.], и компания особенно) страшно милы, а 
сейчас – так сухо и плохо. А ведь, казалось бы, в трудную минуту именно и нужна 
поддержка, хотя бы моральная, и помощь. Ну, да и без них разберемся, но 
неприятно».

Разбирались долго. В конце концов, после многочасовых споров, отбросив все 
маловероятные варианты, пришли к выводу, что «собака зарыта» в нерасчетных 
колебаниях рулевых машинок, на которые, вероятно, накладывались изгибные 
колебания самой ракеты. Матерь божья! В 1933-м, когда пускали в Нахабине ракету 
Тихонравова, одна была забота, чтобы клапан не замерз, а теперь Пилюгин сидит, 
сопит, беззвучно ворочает во рту языком, пишет, через плечо заглянешь – черно 
от формул, а он лапищей своей толстопалой бумагу скомкает и под стол. Королев 
звонил Келдышу, в подобных делах виртуозу, звал его на помощь. Мстислав 
Всеволодович, когда хотел, умел конструировать разговор из литой резины – и 
вроде бы мягко, и в то же время упруго, ты ее сгибаешь, а она снова 
выпрямляется. Королев понял, что вникать в их болячки и искать для них лекарств