фуражка. Ботинок еще не было. Гимнастерки выгорали, гнили от пота, особенно на 
плечах и под ремнями. Отрезали полосы снизу, латали верх... Автомашину с водой 
мы замечали километров за восемь-десять: степной мираж – дорога как бы 
поднималась у горизонта, и машина с водой „летела“ по воздуху! Мы узнавали ее 
по силуэту, как распознают самолеты... Жили в палатках. До них нельзя было 
дотронуться рукой. До сих пор удивляюсь, как они не возгорались. А внутри – 
настоящая баня, духота. Уснуть удавалось только под утро и то после того, как 
натянешь мокрую простынку на обе спинки кровати. Получалось что-то вроде 
миниатюрной палатки с влажным микроклиматом. В поселок ездили по субботам. В 
одной избе без перегородок и делений на комнаты жили 2-3 офицера, хозяин с 
хозяйкой и их дети. Два офицера на одной узкой кровати – явление очень частое. 
Даже генерал Тверецкий жил почти в тех же условиях со своей семьей».

Трудно сказать, когда им было легче: летом или зимой. Амундсен говорил, что 
человек ко всему может привыкнуть, но к холоду он привыкнуть не может, а 
Амундсен в этом кое-что понимал. Кап.Яровская стужа столь же жестока, как и Кап.
Яровская жара. «На днях работали при – 32°, и выше – 20° на солнце температура 
не поднималась, – пишет Сергей Павлович Нине Ивановне. – При этом еще и ветерок.
 Должен сказать, что переносить такой „режим“ было для меня (да и для всех) 
довольно трудным делом. Я даже вспомнил свое пребывание на Чукотке – как ты 
знаешь, это довольно грустные воспоминания[136 - Насколько мне известно, это 
скупое воспоминание – единственная строчка, написанная Королевым о колымском 
лагере.]. Нормально же у нас -12°? -15° и немного снега, а ветры – все время».

Королев мог прийти на стартовую позицию, а мог и не приходить. Даже если пришел,
 мог уйти, когда захотел. А каково стартовой команде? От сырости и холода 
шинели превращались в ледяные доспехи. «Приходим поздно вечером в жилую комнату,
 – пишет Лапин, – и изощряемся: кто лучше поставит свою шинель. Правдоподобнее 
всех получалось у зам. комбата по технической части капитана Трофимова Ивана 
Михайловича, человека с юмором и фантазией».

Бураны заносили снегом аппарели с оборудованием так, что невозможно было 
отыскать агрегаты. Находили какой-то один и, ориентируясь на него, откапывали 
другие. Пурга тут же все снова покрывала глубоким снегом.

И все-таки Лапин считает, что не им, а как раз начальству в те годы было 
труднее. «Королев и Неделин вместе с другими генералами и конструкторами 
отдельных систем находились непосредственно на стартовой площадке, терпели жару,
 пыльные степные ветры, безводье наряду со всеми, – пишет Александр 
Александрович. – Но нам было легче. Мы были молоды и лучше переносили тяготы 
климатических условий. А на них дополнительно лежал огромный груз 
ответственности. Мы часто слышали их озабоченные разговоры. Уж поверьте, 
разговор высокого начальства от рядового работника не ускользает... Да что 
говорить! Мы были единым коллективом при всей разнице в званиях и положении, 
при всей строгости соблюдения субординации. Трудное было время. Но тем оно и 
дорого для нас...»

Из очень большого и откровенного письма Лапина врезалась в сознание строчка: 
«Одна маленькая деталь: мы отдавали Сергею Павловичу воинскую честь. Мы считали 
его самым главным генералом в ракетном деле».

Летом 1949 года «самый главный генерал в ракетном деле» был награжден[137 - 
Справедливости ради надо отметить, что первую свою правительственную награду – 
медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.» Сергей 
Павлович получил в 1945 году. Тогда же за разработку стартовых ускорителей для 
самолетов Королев был награжден «нижайшим» из советских орденов – орденом «Знак 
Почета». Почет он заслужил, таким образом, еще будучи зеком.] медалью «В память 
800-летия Москвы».

Как тут не вспомнить, например, другого генерала – Семена Михайловича Буденного,
 получившего третью Золотую Звезду Героя (!) Советского Союза только за то, что 
сумел прожить 85 лет, что было, надо полагать, не столь уж и трудно, поскольку 
большую часть этого времени провел он в зимнем тепле и летней прохладе довольно 
безответственного времяпрепровождения, питаясь разносолами, о существовании 
которых даже не подозревали на полигоне Капустин Яр.