своего рождения, вот такой сам себе подарок смастерил! С вдовой Сергея 
Павловича Ниной Ивановной проговорили мы более трех часов, она показывала мне 
дом, кабинет Сергея Павловича – там все оставалось неизменным со дня его смерти.


Насколько я понимаю, к журналистам относилась она настороженно. Ей претила 
суетность вокруг имени Королева, бесцеремонность обращения с его памятью многих 
из тех, кто знал его хорошо, и наглость придуманных мемуаров тех, кто знал его 
плохо. Королев был для нее близким, дорогим человеком, и всякое вторжение в его 
мир людей чужих, а подчас, как ей (не без основания!) представлялось, корыстных,
 глубоко обижало ее. Настороженность к пишущей братии объяснялась еще и тем, 
что нередко попадались ей люди элементарно недобросовестные, а пуще того – 
просто неумные, которые, как известно, чаще всего и приносят нам всевозможные 
огорчения.

Главной причиной ее огорчений было вольное или невольное искажение истины в 
рассказах о Сергее Павловиче или отход от тех представлений о нем, который она 
считала истиной (чаще всего, тоже не без оснований). Однако вне зависимости от 
симпатий или антипатий к своим собеседникам Нина Ивановна, надо признать, была 
всегда абсолютно искренна. Она не пыталась дорисовать портрет своего мужа 
светлыми красками или, напротив, зарисовать какие-то тени на этом портрете, 
придумывать Сергею Павловичу несуществующие, но способные украсить его черты 
характера, привычки, увлечения, окружить его какими-то интересными, яркими 
людьми, далекими от технических сфер, которые его не окружали, равно как и 
приписывать себе мнимые заслуги или преувеличивать масштабы своего участия в 
его жизни и труде.

Да, у него был трудный характер, да, случалось, они и ссорились, и, может быть, 
не только Сергей Павлович был повинен в этих ссорах. Но он первым приходил 
мириться всегда, если был виноват. И была в нем ласковость и мягкость, 
неведомая его КБ. И усталость, тоже никому не известная.

В ее рассказах я встречался чаще всего с Королевым неизвестным, но в то же 
время как бы очень на себя похожим. Это как любительский снимок рядом с 
фотографией на анкете. С женой он был другим. И этого «другого» Королева никто 
в мире не мог знать лучше ее.

Мы встречались более двадцати лет, и я заметил, что и спустя многие годы после 
наших первых встреч Нина Ивановна, в отличие от некоторых других людей, близких 
к Королеву, никогда не выходила за рамки своих давних воспоминаний. Я никогда 
не устраивал специальных проверок, но, обнаружив записи одних и тех же эпизодов,
 сделанные в разные годы, убеждался в этом не раз. За эти годы Нина Ивановна 
узнала немало нового для себя о работе Сергея Павловича, но эта информация 
оставалась чужеродной тканью, которая не сращивалась с живым организмом ее 
собственных воспоминаний. Иногда так хотелось узнать что-то, скажем, о 
взаимоотношениях Королева с другими людьми, но я был благодарен ей за 
откровенное:

– Этого я не знаю... Сережа мне об этом не говорил...

Рассказывает Нина Ивановна тихо, жестикулирует мало, но лицо ее во время беседы 
очень живое, а улыбка как бы говорит: «Нет, вы послушайте, что я вам сейчас еще 
расскажу...»

Нина Ивановна выросла в большой трудовой семье: папа, мама, четыре дочери и сын,
 погибший в дорожной катастрофе в 35 лет. Отец ее Иван Осипович Котенков был 
крупным администратором-оружейником, коммерческим директором на тульских и 
ижевских заводах, а с 1929 года обосновался в Подлипках. В 1936 году 46-летнего 
Ивана Осиповича настиг рак легких, и он умер в Боткинской больнице, оставив без 
главного кормильца большую семью. Незадолго перед смертью Орджоникидзе наградил 
Котенкова автомобилем, теперь его продали, на эти деньги и жили. Жили трудно, 
потому что даже такая редкая тогда вещь, как автомобиль, это все-таки не 
Великий Могол[112 - Один из крупнейших алмазов в мире – 270 карат.], а народу 
много и есть хотелось всем.

Нина – младшая в семье – в 18 лет вышла замуж за авиаконструктора Владимира 
Григорьевича Ермолаева, который вскоре был назначен руководителем нового ОКБ. 
Этому ОКБ было поручено довести до ума прекрасный самолет Роберта Бартини 
«Сталь-7», – Бартини уже сидел, как вам известно, в Болшевском мозговом 
отстойнике. Ермолаев с заданием справился, в июне 1940 года был выпущен опытный 
бомбардировщик, который выдержал все испытания, а в октябре уже пошел в серию. 
Ермолаев хотел дать новой машине имя ее подлинного автора, на худой конец – 
назвать ее, используя буквы своей фамилии и фамилии Бартини, но это ему было 
категорически запрещено. Бомбардировщик назывался Ер-2. До лета 41-го успели 
выпустить несколько десятков этих бомбардировщиков, которые были в боях с 
первых дней войны и даже бомбили Берлин.

Перед войной Ермолаев получил на Соколе большую квартиру, где и жил с молодой 
женой, которая изучала английский в Институте иностранных языков. Потом 
началась война. В октябре 1941 года ОКБ эвакуировали в Казань. В 1943 году Нина