Когда Рябиков рассказал Устинову о поездке в Германию и добавил, что, по его 
мнению, ракетная техника – дело перспективное, Устинов долго раздумывал, как 
ему доложить Сталину, ведь неровен час, и он может враз полететь, как Зальцман. 
Но и тянуть с докладом нельзя: плохо, если Сталин узнает о ракетах не от него, 
а, скажем, через Серова от Берия. В конце концов, он решился. Далее события 
развивались очень быстро. Постановление Совмина о создании 
научно-исследовательских центров для нужд ракетной техники было принято 
молниеносно – 13 мая 1946 года. Согласно этому постановлению Устинов учредил у 
себя головной институт – НИИ-88. Министерство[105 - В 1946 году наркоматы были 
переименованы в министерства.] промышленности средств связи – НИИ-885, которому 
поручались работы по аппаратуре и радиосвязи для ракет. Главным конструктором 
этого НИИ был назначен Михаил Сергеевич Рязанский. В рамках Министерства 
судостроительной промышленности создавался НИИ-10 – институт по гироскопам во 
главе с Виктором Ивановичем Кузнецовым. Министерство авиационной промышленности 
выделило для Валентина Петровича Глушко свою базу – НИИ-456 и опытный завод, 
где утвердилось ОКБ ракетных двигателей. Конструкторское бюро Владимира 
Павловича Бармина по разработке стартовых комплексов обосновалось на заводе 
«Компрессор», где строились первые реактивные установки. Тогда же в ЦК был 
поставлен вопрос о создании полигона для испытаний ракет дальнего действия и 
военным поручалось срочно найти место для такого полигона.

Май 46-го – поворотный момент в истории нашей ракетной техники. В конце 
20-х-начале 30-х годов ракетчиков считали просто фантазерами. В середине 30-х – 
увлеченными энтузиастами, которые тратят силы на не очень серьезное дело. С 
конца 30-х они как бы были допущены в цех вооруженцев, но не более. С мая 46-го 
начинается путь, который выведет ракету в приоритетные лидеры не только 
оборонной, но и многих других отраслей промышленности, в немалой степени 
подчинит ей экономику, отдаст едва ли не лучшие умы Академии наук и ведущих 
вузов и в результате – сделает ее основным оружием армии, авиации и флота, 
предоставит ей почетные места за круглыми столами дипломатических переговоров и 
поднимет на самые высокие трибуны международных форумов, где ракеты будут 
определять судьбу войны и мира, а, в конечном счете, судьбу жизни на нашей 
планете.

С мая 1946 года остротам и улыбкам скептиков приходит конец. Это вовсе не 
означает, что скептики разом исчезли. Отнюдь. Их много. Авиаконструктор Яковлев,
 например, доказывал, что немцы войну проиграли чуть ли не потому, что в ущерб 
авиации увлеклись ракетами. Нет, скептики были и тормозили дело, как могли, еще 
многие годы. Но это был уже личный, а не государственный скептицизм. Острить и 
улыбаться дозволялось в узком кругу, но никто на серьезном совещании уже не 
стал бы иронизировать над ракетчиками, ибо это значило бы смеяться над армией, 
а ведь военные скорее простят тем, кто их побил, чем тем, кто над ними смеялся. 
Это значило бы издеваться над Госпланом, который объявил на заседании 
Верховного Совета СССР о том, что в первой послевоенной пятилетке необходимо 
обеспечить работы «по развитию реактивной техники, применению нового типа 
двигателей, создающих новые скорости и мощности». Наконец, неверие в ракеты 
означало бы неверие в мудрость и дальновидность того, по чьей воле ракеты были 
теперь признаны.

За месяц до смерти министр обороны, Маршал Советского Союза, Герой Советского 
Союза и дважды Герой Социалистического Труда Дмитрий Федорович Устинов закончил 
книгу воспоминаний[106 - Устинов Д.Ф. Во имя победы. М: Воениздат, 1988.].

Прослеживая в ней свою жизнь как раз до того момента, когда он приехал в 
Германию: о поездке в Бляйхероде и встречах с ракетчиками в книге, увы, ничего 
нет. Но есть в книге глава «Самое дорогое», в которой он пишет о Сталине. 
«Сталин обладал уникальной работоспособностью, огромной силой воли, большим 
организаторским талантом... – пишет Устинов. – При всей своей властности, 
суровости, я бы сказал, жестокости, он живо откликался на проявление разумной 
инициативы, самостоятельности, ценил независимость суждений... Обладая 
богатейшей, чрезвычайно цепкой и емкой памятью, И.В. Сталин в деталях помнил 
все, что было связано с обсуждением, и никаких отступлений от существа 
выработанных решений или оценок не допускал.

Он поименно знал практически всех руководителей экономики и Вооруженных Сил, 
вплоть до директоров заводов и командиров дивизий, помнил наиболее существенные 
данные, характеризующие как их лично, так и положение дел на доверенных им 
участках. У него был аналитический ум, способный выкристаллизовывать из 
огромной массы данных, сведений, фактов самое главное, существенное».

Мне трудно спорить с Дмитрием Федоровичем: он встречался и работал со Сталиным, 
я же видел его два раза в жизни: один раз на мавзолее, другой раз – в гробу. 
Может быть, Сталин и «живо откликался на проявление разумной инициативы» и 
особенно на проявление «самостоятельности», но мы знаем, как дорого стоили 
людям его «живые отклики». Королев говорил обратное: культ Сталина сковывал 
народную инициативу. Но речь сейчас не о Сталине. Интересно не только, каким 
был Сталин, но и каким увидел его Устинов. Мне кажется, что увидел он его таким,
 каким был сам. Если Рябиков был «человеком Устинова», то Устинов был 
«человеком Сталина». Он боготворил вождя, стремился ему подражать во всем и,