этот русский знает, что Фау поплыли в Уайт-Сэндз, значит он вообще много чего 
знает.

– А то давайте, – весело предложил Победоносцев, – мы съездим к вам в 
Уайт-Сэндз, а вы к нам в Пенемюнде.

Американцы заулыбались, но беседу не поддержали. Англичане, которые слышали 
этот разговор, были рады: англичан раздражали американцы, которые приехали уже 
не вчетвером, а компанией человек в двадцать пять, вели себя шумно, развязно, 
лезли без разрешения куда попало, но лезли не из-за стремления что-то разузнать,
 а из нахальства и желания показать, что они, хоть и не хозяева тут, но все 
равно могут позволить себе вести себя так, как считают нужным. Сразу было видно,
 что, собственно, Фау интересует только четырех спецов, а остальным американцам 
просто интересно поглазеть на «Great fire works»[100 - Большой фейерверк (англ.
).].

В чистых добротных крупповских пакгаузах лежали ракеты – в сборе и расчлененные 
на отсеки: головная часть, приборы, бак спирта, бак кислорода, турбонасосный 
агрегат, двигатель. Соколов делал вид, что Фау-2 известна ему с детских лет и 
вообще уже порядком ему надоела, – пыхтел, отворачивался, пару раз даже махнул 
переводчику рукой – ладно, мол, угомонись, все сами знаем...

Победоносцев заинтересовался взрывателями, Тюлин размышлял над компоновкой 
приборов, Глушко внимательно разглядывал сильфонные соединения магистралей, – в 
общем, каждый занимался своим делом.

Королев впервые видел Фау-2 целиком и только теперь окончательно понял, 
насколько это большая машина. Однако восхищение его быстро сменилось 
недоумением. Зачем Браун вставил баки в корпус? Разве сами баки не могут стать 
частью корпуса? Хорошо, бак жидкого кислорода будет слишком быстро нагреваться, 
вон он даже теплоизоляцию сделал из стекловаты. Но бак горючего, ему-то нагрев 
не страшен. Или он все-таки слаб для того, чтобы быть несущим, и просто 
сомнется под тяжестью налитого в него спирта? Ведь три с половиной тонны 
заливают в этот бак... Он не критиковал, понимал: все, что он видит, – 
обдумывали и считали люди грамотные. Но понимал он и другое: всякую задачу 
можно решать по-разному и считать, что немцы всегда и везде сумели найти лучшее 
решение, никаких оснований нет, тем более что работали они в большой спешке...

Потом англичане показывали тележку-установщик и стартовый стол, наконец, саму 
уже заправленную ракету, окруженную озабоченно работающими немцами и озабоченно 
праздными англичанами. Немцы были озабочены тем, что поднялся сильный ветер с 
моря, и, если он усилится еще чуть-чуть, пуск придется откладывать, сливать 
компоненты, короче – делать лишнюю работу. Англичане тоже были озабочены 
непогодой, но не в связи с перспективой дополнительных трудов, а в связи с 
перспективой некоего конфуза перед союзниками: пригласили, а запустить не 
сумели. Камерон объяснял Соколову пункты инструкции по эксплуатации, Андрей 
Илларионович снисходительно кивал, и на лице его было написано, что, так и быть,
 лично он прощает этот сильный ветер генералу Камерону, фельдмаршалу 
Монтгомери[101 - Главнокомандующий 21-й группой армий в Нормандии, Бельгии и 
Северной Германии.] и королю Великобритании Георгу VI.

Погода действительно была препаршивая. Низкие тучи, клубясь, катились с моря, 
налетал ветер, хлопал плащ-палатками, норовил сорвать с головы фуражку. Всякий 
борющийся с ветром человек всегда выглядит смешно и глупо, а выглядеть так 
перед союзниками советским офицерам не пристало, и Соколов уже двинулся к 
зданию штаба, когда один из немецких стартовиков, вытянувшись перед Камероном, 
доложил, что ракета готова к старту. Королев давно приметил этого немца, 
который неторопливо, но четко и как-то очень профессионально отдавал приказы 
стартовикам. Когда все зашагали на стартовую, он спросил по-немецки одного из 
английских офицеров, кто это докладывал генералу о готовности. Англичанин 
болезненно улыбался, с трудом продираясь в джунглях королёвского произношения, 
но суть понял:

– Это капрал Фибах, начальник зондеркоманды.

«Фибах», – Королев приказал себе запомнить. Стоя в стороне, как и подобает 
адъютанту, он видел ракету в мелкой сетке дождя, успел заметить судорожный, 
дергающийся бег света воспламенительного устройства в сопле двигателя, быстро 
закрытого клубами дыма, из которого медленно и неохотно поднималась на белом 
огненном столбе ракета. Зыбкое марево теплого воздуха начало размывать контуры, 
словно в бинокле сбилась юстировка, и тут же ударил рев двигателя. В этот 
момент Королеву показалось, что ракета слегка покачивается, все быстрее набирая 
скорость, но разглядеть, точно ли так, не успел, потому что Фау уже ушла в 
облака. Звук разом приутих, и лишь размытое пятно света в тучах и чадно 
дымящийся, как кухонная плита, стартовый стол, говорили о ракетном выстреле, 
состоявшемся несколько секунд назад. Застывшие от ракетного грома группки людей 
вдруг разом зашевелились, словно после стоп-кадра пошел обычный фильм.

По дороге в Гамбург Королев был молчалив и раздумчив.