Англичане встречали самолет с советской делегацией. Первым по трапу спустился 
генерал Соколов, за ним переводчик. Не было еще произнесено ни одного слова 
официального приветствия, как раздался радостный крик: «Саша!», и на нашего 
чекиста бросился с объятиями какой-то англичанин. Это был майор Лаудон из 
русского отдела Интеллидженс сервис, старый приятель переводчика.

Англичане смотрели на нашу группу с недоумением: приглашали троих, а прилетели 
шестеро. Впрочем, пунктуальные американцы тоже нарушили договоренность: их было 
четверо.

Американскую делегацию возглавлял «филичёвый» полковник Теодор фон Карман. 10 
августа 1945 года – буквально два месяца назад – в Балтиморе умер Роберт 
Годдард, и после его смерти фон Карман, безусловно, стал самым крупным 
ракетчиком США. Он был лишь консультантом американских ВВС по ракетам, а в 
будущем станет членом Национального консультативного совета по аэронавтике и 
первым директором основанной им Лаборатории реактивного движения в Пасадене.

Вторым был Вильям Пиккеринг, тогда – ассистент кафедры электротехники 
Калифорнийского технологического института, а в будущем – второй директор 
знаменитой лаборатории в Калифорнии, которую при нем прославят американские 
лунники и знаменитые межпланетные станции: «Маринеры», «Рейнджеры», «Сервейеры»,
 «Пионеры». В 1973 году я познакомился с ним в Пасадене, получив в подарок 
отличную фотографию марсианского вулкана Никс Олимпик, сделанную «Маринером-9».

Пуск под Куксхафеном он помнил отлично, а Королева не помнил.

– А жаль, – грустно улыбнулся мистер Пиккеринг, – если бы я знал все, что будет 
потом, я бы с ним поговорил...

Два других американца – Говард Зайферт, специалист по ЖРД и морской офицер 
капитан III ранга Грейсон Меррилл – через несколько лет он станет руководителем 
проекта «Полярис». Меррилл потом говорил, что мысль о ракетном залпе из 
подводной лодки пришла ему во время пуска в 1945 году.

Были и три французских офицера. Похоже, что в ракетах они мало что понимали, 
просто приехали отдохнуть и выпить за компанию.

Королев был за границей первый раз в жизни. Пять недель в Берлине еще не были 
«заграницей». В Берлине увидел он не столько чужой город, сколько город войны – 
истерзанный, потерявший прежний облик. Там он все время общался с советскими 
людьми, и поэтому Берлин тоже был какой-то ненастоящий «заграницей». Другое 
дело – Гамбург. И здесь были разбитые дома, но, конечно, их было несравнимо 
меньше, чем в Берлине. К октябрю 45-го руины почти везде были расчищены, 
превратились в скверики, уютные, нестрашные дворики. Здесь было много людей, 
больше, чем в Берлине, и это были «заграничные» люди: он никогда не слышал на 
улице русской речи. Дома, мостовые и чугунные люки в мостовых, тротуары, 
водосточные трубы и решетки водостоков, вывески – да что перечислять! – все 
объемы, краски и запахи были здесь другие, чем в Москве, Киеве, Ленинграде, 
Казани. Когда он только вошел в вестибюль отеля «Адлон», он сразу почувствовал 
«заграничный» запах, запах нерусского табачного дыма и кофе, который тянулся из 
бара на первом этаже. Да, именно в вестибюле отеля «Адлон» он сразу 
почувствовал, что он – в другой стране. И в номере все было тоже заграничное: 
дверные замки, бронзовые оконные запоры с ручкой посередине, поворот которой 
запирал окно сразу и внизу и наверху (про себя отметил: «конструкция 
оригинальная, но материалоемкая»), длинные подушки в постели и эти пуховики, 
которые так смешили его в Берлине. Во всех предметах, окружающих его здесь, 
была какая-то незнакомая солидная основательность. Эти забавные мелочи 
гамбургского бытия отмечались им как-то автоматически, в голове не 
задерживались, в памяти не застаивались.

Его интересовала Фау, он с нетерпением ждал отъезда на полигон и обрадовался, 
очутившись, наконец, на заднем сидении шикарного «Майбаха», который прислали за 
ними из штаба Камерона. Наверно, английский шофер снова подумал о загадочной 
славянской душе, когда увидел, что русский генерал садится рядом с ним, где 
полагается сидеть его адъютанту, а адъютант – на задний диван, где полагается 
сидеть генералу. И что это за генерал, который, имея адъютанта, сам открывает 
дверцу машины, не дожидаясь, пока из нее выпрыгнет адъютант и не распахнет ее, 
почтительно отступая в сторону.

От Куксхафена они проехали еще километров восемь, пока у шлагбаума не 
притормозил их часовой в мелкой, похожей на суповую тарелку, каске и, разглядев,
 наконец, лицо шофера, поднял шлагбаум, за которым начинался полигон 
Альтенвальде.

Англичане были сдержанно радушны и деловиты, никаких объятий, похлопываний по 
плечу, ничего похожего на то, как братались на Эльбе с американцами. Несмотря 
на солидность генерала Соколова, главным русским специалистом все считали 
Победоносцева, а когда Юрий Александрович спросил у старшего лейтенанта Хохмута,
 все ли имущество благополучно прибыло в Уайт-Сэндз, у всех американцев 
отвалились челюсти, поскольку полигон в Нью-Мексико был строго засекречен и раз