килограммов. Построены они не будут, но для того чтобы создать те, которые 
будут построены, очевидно, надо было пройти через этот этап развития.

Еще более важным, чем для Королева, стал казанский период для Глушко. Несмотря 
на то что некоторый опыт в ГДЛ и РНИИ уже был, работы в Казани были абсолютно 
новаторскими, пионерскими. Надо было создавать теорию, сообразно ей вести 
расчеты, конструировать, строить, испытывать, сравнивать то, что получали, с 
тем, что надеялись получить, разбираться, почему не получили, и начинать весь 
цикл сначала. В Казани Глушко стал Главным конструктором, получил свое Дело, 
свою производственную базу, свои испытательные стенды. Здесь зародился 
коллектив будущего могучего конструкторского бюро ракетного двигателестроения. 
Здесь нашел Глушко тех, кто составил ядро этого будущего ОКБ, многолетних своих 
соратников: Жирицкого, Севрука, Витка, Гаврилова, Страховича, Листа, Меерова, 
Артамонова и многих других. Наконец, в Казани по-настоящему раскрылся 
организаторский талант Глушко, выявился стиль его работы. Он был постоянно 
собран, очень аккуратен, если не сказать пунктуален. Прислушивался к мнению 
других, но решал сам. Ровно держался и с начальниками, и с подчиненными. Не 
выделял «любимчиков», но доверял первому впечатлению: если кто-то сразу ему не 
нравился, изменить первое впечатление было почти невозможно. Не устраивал 
разносов, не кричал, но резко обрывал словоблудие, не терпел приблизительности, 
сухо замечал:

– Лучше говорите: «Не знаю».

С Королевым они были очень непохожи – разные характеры, темпераменты, манера 
поведения, а в чем-то важном, касающемся дела, вдруг обнаруживали сходство. Но, 
наверное, все-таки самым главным из того, что их объединило тогда, был Указ, в 
котором фамилии их стояли рядом, – Указ Президиума Верховного Совета СССР от 27 
июля 1944 года о досрочном освобождении со снятием судимости.

Давно, с весны гулял по шараге слух об этом указе, кто-то, где-то, у кого-то 
даже видел какие-то списки с чьими-то фамилиями. Королев не верил. Не мог 
верить. Уж слишком часто разочаровывался. Наверное, что-то внутри перегорело. 
Он и сам не ожидал, что воспримет эту весть, о которой мечтал долгие годы, так 
спокойно. Ну, вот и дождался. Свобода. Хорошо. А восторга не было, не смеялась 
душа!

Лет пятнадцать, а может быть и двадцать назад, начав разбираться, как и когда 
Королев вернулся в Москву, я уже заранее знал ответы на эти вопросы. В 
воображении моем Королев уезжал в Москву на следующий день после объявления 
амнистии. А может быть, прямо в тот же день. Натыкаясь на даты в документах, на 
воспоминания очевидцев, из которых явствовало, что и после освобождения он 
продолжает работать в Казани, поначалу думал, что это какая-то ошибка. «Мой» 
Королев должен был уехать сразу. Я тогда еще плохо знал его. И воспоминаний 
моих, воспоминаний эвакуированного в Омск первоклассника, не хватало, чтобы 
увидеть всю правду взрослой жизни тех лет, жизни «по законам военного времени». 
В этих законах не было слова «хочу». В этих законах было только слово «надо». 
Люди, работавшие на оборонных предприятиях, имели не намного больше прав 
распоряжаться собой, чем зеки.

Королев писал жене:



«Сейчас тяжелое время и не время жаловаться, тысячи людей разлучены и, быть 
может, навсегда. Все это я понимаю и этим я живу вместе со всеми, но ведь не 
все уложишь в рамки, в установленный порядок и не прикажешь сердцу замолчать!! 
Так я лелеял надежду на скорую встречу с тобой и с мамой, но так же нам не 
везет и который уже раз. Вот и сейчас все у нас тут неожиданно закончилось, и я 
сижу и не знаю, что и как дальше будет. Я надеялся, что когда закончу эту 
работу, то смогу вас повидать, но сейчас все опять изменилось. Куда направят, я 
не знаю, не исключена возможность, что останемся и здесь, только на другой 
работе и значит все сначала. Но сейчас меня с работы не отпустят, я в этом 
уверен».


9 августа все освобожденные зеки – их было двадцать девять человек – справляли 
новоселье: им отвели целый подъезд шестиэтажного дома № 5 по улице Лядова. Там, 
на пятом этаже, в квартире № 100 получил комнату и Сергей Павлович. Было 
странно и непривычно спать в комнате одному. Он постепенно осознавал, что 
свободен, неторопливо разглядывал мир и видел его совсем другим, несравненно 
более полным, разнообразным, красочным. Так случается с людьми после тяжелой 
болезни. Впрочем, это и была тяжелая болезнь, эпидемия Сталина. Ему повезло: он 
– выжил. Он пишет матери:



«У меня хорошая комната 22 м2 с дверью на будущий балкон и двумя окнами, так 
что вся торцовая наружная стена остеклена. Много света и солнца, так как мое 
окно смотрит на юг и восток немного. Утром с самого восхода и до полудня, даже