французские законы для нас не писаны. У нас свои законы. При императрице Анне 
был у нее кабинет-министр Артемий Петрович Волынский – подонок, палач и вор, в 
1740 году предан пытке и казнен. Вот он точно говорил: «Нам, русским, хлеб не 
надобен. Мы друг друга едим и с того сыты бываем...»

– Да не едим мы друг друга! – не выдержал Королев. – Нас едят!

...В архиве Российской академии наук в фонде Королева хранятся несколько 
записей, сделанных им в Омске. Это стихи. Стихи разных поэтов, переписанные в 
маленький блокнот или на листки из ученической тетради. В этих стихах есть то, 
чего нет и быть не может ни в каких документах, о чем не может рассказать ни 
один свидетель тех дней. И комментарии тут излишни.

		Молчи, скрывайся и таи
		И чувства, и мечты свои —
		Пускай в душевной глубине
		И всходят и зайдут оне,
		Как звезды ясные в ночи.
		Любуйся ими и молчи...

		Простым карандашом в дешевом блокноте:
		Закатилось мое солнце ясное.
		Уехал мил сердечный друг
		За синь море...
		Омск 25.12.41 г.

На листке в клеточку аккуратно переписана главка «Я мертв» из книги 
американского летчика Джимми Коллинза «Летчик-испытатель»:



«Скосит нас беспощадная смерть. Все уйдем туда, откуда нет возврата. Но огонь 
еще тлеет и друзья сидят вокруг чаши. Прославим богов, щедро наполняющих вином 
кубки, сердце весельем и душу сладкой пищей».


На том же листке:

		Жить просто – нельзя! Жить надо с увлечением...
		Венец, свинец и достойный конец.

И еще одно стихотворение:

		Когда в глаза твои взгляну,
		Вся скорбь исчезнет, словно сон.
		Когда к устам твоим прильну.
		Мгновенно буду исцелен.

На отдельном листке переписано стихотворение в прозе «Как хороши, как свежи 
были розы...»

Очевидцы рассказывают, что в комнате Королева жили Иванов, Геллер, Крутков и 
Шекунов. А, оказывается, там жили еще и Тургенев, и Тютчев, и Гейне, и 
Олдингтон...

День от дня становилось холоднее и голоднее. Первая военная зима в Омске была 
яркая, солнечная, синее чистое небо, громко скрипит снег на деревянных 
тротуарах, румянит крепкий мороз – замечательная зима, если ты можешь сытно 
поесть. Зеки получали восемьсот граммов хлеба, двадцать граммов масла, 
крохотную пайку сахара. Совсем плохо было с куревом. После табачного разгула в 
ЦКБ это особенно чувствовалось. Вольняшки иногда отсыпали им немного махорки, 
которую выменивали у наезжавших на рынок казахов: за бархат и блестящий шелк 
казахи отдавали что хочешь. Никто из вольняшек врагами зеков не считал. Кстати, 
по нескольким деталям, случайно оброненным фразам Королев понял, что Кутепов, 
Балашов, Крапивин, который командовал зеками-строителями, тоже не считали их 
«врагами». Точнее сказать – именно «считали», поскольку так полагалось, но при 
этом знали, что никакие они не враги. Пожалуй, только самые тупые, зачуханные 
вертухаи думали иначе.

В отличие от ЦКБ, правила которого всячески препятствовали общению зеков с 
вольняшками, здесь этого не было. Да и быть не могло, потому что трудились они 
рядом, в буквальном смысле плечо к плечу и не будь подле зеков «свечек», 
отличить их от вольняшек было бы невозможно. Однажды какой-то парень сказал 
Королеву:

– Ты так вкалываешь, я думал, ты вольный...

Перед Новым годом вольняшки притащили для зеков несколько бутылок самодельного 
вина, домашних ватрушек, пирожков – они не то что вкус – запах всего этого уже 
забыли. А Тимофею Геллеру знакомая девушка даже галстук подарила.