Некрасов был выдающимся механиком, членом-корреспондентом Академии наук, 
заместителем начальника ЦАГИ. В 1937 году обрушились на него несчастья: 
находясь в США, попал он в жестокую автомобильную аварию, сильно искалечился, а 
когда вернулся на Родину, его арестовали как американского шпиона. На следствии 
его заставили подписать все, что требуется, но потом он заявил, что от 
показаний своих отказывается «как от вымышленных в результате извращенных 
методов следствия», что, впрочем, не помешало приговорить его к «стандартным» 
для туполевской шараги десяти годам. В списке многочисленных «вредительств», 
которые приписывались Александру Ивановичу, было одно, ставшее неиссякаемым 
источником всевозможных шуточных обсуждений и комментариев его молодых коллег 
по шарашке. Ему инкриминировалась продажа части Поволжья какому-то 
американскому миллиардеру. Меня всегда восхищала блестящая фантазия Габриеля 
Гарсиа Маркеса, у которого в романе «Осень патриарха» диктатор продает 
американцам море, но, как выяснилось, Маркес вторичен. Зеки все время 
приставали к Некрасову с просьбой уточнить границы проданной территории, 
выдвигали многочисленные предложения по организации на ней суверенного 
независимого государства и составляли проекты его конституции. Одинокого, не 
излечившегося от шока, страдающего провалами памяти, Александра Ивановича зеки, 
несмотря на шутки, опекали, по-сыновьи о нем заботились – Некрасову было 58 лет,
 но все считали его стариком, наверное, потому, что он был старше Туполева, а 
все, кто был старше Туполева, причислялись к старикам. Некрасов на завод не 
ходил, а писал в своей комнатушке большой труд по теории волн, коротая время с 
Капитолиной – беспородной кошкой, которую он нежно любил. Вечерами он выходил 
во двор и прогуливал Капитолину. По весне она сбежала, а потом принесла ему 
четырех котят, которых он наотрез отказался топить, выхаживал их в коробке с 
ватой, а когда они подросли, разрешил подарить заводским вольняшкам, но при 
условии, что они попадут «только в хорошие семьи». Когда во вторую волну 
«помилования» в 1943 году Некрасова освободили, он стал просить оставить его в 
тюрьме, объясняя это тем, что он человек одинокий, как ему теперь питаться, 
совершенно не представляет, «и к тому же у меня ведь Капочка», сказал он 
генералу НКВД. Генерал был шокирован. Узнав, что речь идет о кошке, разрешил 
амнистировать и кошку. Некрасова с Капитолиной забрал к себе Туполев, и 
некоторое время он жил в семье Андрея Николаевича[90 - Сразу после войны А.И.
Некрасов был избран действительным членом Академии наук СССР, получил звание 
заслуженного деятеля науки и техники РСФСР и был удостоен Сталинской премии за 
научную монографию по теории волн. Он умер в 1957 году, не дожив нескольких 
месяцев до первого спутника.].

Рядом с некрасовской «одиночкой» была большая комната, в которой разместился 
Королев, горьковчане Иванов и Геллер, математик Крутков и инженер Шекунов[91 - 
Необходимо сказать, что документов, в которых бы было указано, с кем жил 
Королев, я никогда не видел и сомневаюсь, что они существуют. Память людская, 
как известно, несовершенна. Разные участники описываемых событий называли мне 
разных соседей Королева в Омске. Я принял за основу рассказ Т.М.Геллера, по 
общему мнению – одного из самых близких к Королеву людей в Омске. Кроме 
названных им соседей Королева, в рассказах других очевидцев встречаются фамилии 
конструктора Мирославского, технолога Багрия и др.]. О горьковчанах я 
рассказывал, но и два других соседа Королева были людьми замечательными.

Юрий Александрович Крутков, старший в этой компании – ему шел 52 год, – еще до 
революции окончил Петербургский университет, с которым он никогда бы не 
расстался, если бы его не переквалифицировали из профессоров математики в 
уборщики барака уголовников в одном из Канских лагерей. Крутков был блестящим 
механиком, Туполев знал его работы по гироскопам и теории упругости, вытащил 
его в шарашку и поместил в расчетный отдел. Юрий Александрович был зачислен 
Андреем Николаевичем в своеобразный «интеллектуальный резерв главного 
командования» – он призывался тогда, когда разобраться уже никто не мог, как 
реббе в синагоге, примирял спорщиков и изрекал истину.

Крутков был человек ироничный, даже едкий, Кербер говорил о нем «наш Вольтер». 
Эрудит, энциклопедист, Юрий Александрович свободно говорил по-немецки, был 
блестящим рассказчиком и помнил бесконечное количество веселых и 
нравоучительных историй, приключавшихся с известными учеными: Карпинским, 
Ольденбургом, Крыловым, Иоффе, которых хорошо знал.

Ирония Круткова уравновешивалась постоянным ровным оптимизмом и добродушием 
Евграфа Порфирьевича Шекунова, бывшего главного инженера большого московского 
авиазавода. Призванный в армию накануне первой мировой войны, он служил 
механиком на аэродроме и на всю жизнь влюбился в самолеты. Человек сугубо 
штатский, по военной стезе он не пошел – в армии даже в офицерских погонах вид 
имел жалко-неуклюжий. Однажды на аэродром приехал Врангель, Шекунов бросился 
рапортовать, но один сапог застрял в глине и козырял он генералу «частично 
обутым».

– А это что за идиот? – рассеянно спросил Врангель, навеки пресекая ратную 
карьеру Евграфа Порфирьевича,

Веселый нрав чуть не сыграл с Шекуновым в шарашке злую шутку. Чтобы отвязаться 
от техника, который приставал к нему с вопросами о номере какого-то узла на