После этого, иначе как «Трехтактным» Устинова никто не звал.

Пожалуй, из всех «руководителей» терпимее всего относились к Минуле Садриевичу 
Ямалутдинову. Каким-то образом этот умный и хитрый татарин дал всем 
почувствовать, что он отлично понимает, что они – никакие не «враги народа», но 
он будет делать вид, будто они враги. И еще, он не разбирается в технических 
вопросах совершенно, но будет делать вид, будто разбирается. Такой молчаливый 
договор всех устраивал.

«Паровозное депо», кабинеты «руководителей» и другие административные помещения 
располагались на трех первых этажах. Выше начиналось собственно конструкторское 
бюро. Стол Королева стоял в «аквариуме» – большом двухэтажном зале с огромными 
окнами, выходящими во внутренний двор ЦАГИ. «Аквариум» был набит битком – там 
работало больше сотни человек. Тут сидели в основном «каркасники», т.е. 
проектировщики фюзеляжа, крыльев, оперения. Вооруженцы, специалисты по 
электрооборудованию и разной другой самолетной начинке располагались в 
маленьких комнатах неподалеку от «аквариума» и на других этажах. ЦКБ-29 было 
могучей организацией – наверное, крупнейшим авиаконструкторским бюро страны, в 
котором работало не менее восьмисот сотрудников. Зеки составляли лишь небольшую 
– около сотни, – но важнейшую часть, поскольку это был мозг ЦКБ.

Отличить зека от вольняшки на работе было довольно трудно. Зеки выглядели 
пообшарпаннее, но и вольняшки одеты были скромно. Только, разглядывая тот же 
«аквариум» долго, внимательный наблюдатель заметил бы, что зеки как бы 
молчаливее: к ним не обращались ни с какими разговорами, с работой не 
связанными.

Выше конструкторского бюро размещалась тюрьма, т.е. спальни зеков. Было четыре 
спальни, каждая примерно человек на тридцать. Заселялись они вначале хаотично, 
«по мере поступления контингента», потом происходило перераспределение: пожилые 
к пожилым, молодежь – к молодежи. У каждой спальни был назначенный 
«руководством» староста. Самая большая спальня: «Дубовый зал» называлась 
спальней Алимова – он был старостой «зала», где жили Туполев и его ближайшие 
сотрудники: Базенков, Егер, Надашкевич, Вигдорчик, Бонин и другие.

Королев жил в спальне Склянского. Иосиф Маркович Склянский – в прошлом ведущий 
инженер по электрооборудованию завода № 22, а теперь заместитель Кербера, на 
беду свою, был не только членом «русско-фашистской партии», но и родным братом 
Эфроима Марковича Склянского – правой руки Троцкого. Эфроим Маркович был потом 
определен Сталиным на дипломатическую службу и утонул в каком-то глухом озере 
при загадочных обстоятельствах. В спальне Склянского соседями Королева были 
Дмитрий Марков – арестован у Поликарпова, Туполев сделал его начальником 
бригады оперения; Тимофей Сапрыкин – в прошлом автогонщик, а после перелома ног 
– начальник бригады шасси (что, конечно, вызывало шуточки), старый летчик и 
конструктор Вячеслав Павлович Невдачин, который летал над Одессой раньше, чем 
маленький Сережа поселился на Платоновском молу, а с 20-х годов работал с 
Поликарповым. Не то, чтобы Королев соседей своих сторонился, но первым с ними в 
разговор никогда не вступал. Когда спрашивали, отвечал приветливо, но дружба не 
возникала. Королев трудно сходился с людьми, а здесь еще, конечно, тюрьма 
виновата. Как сказал еще в XVII веке английский богослов Томас Фуллер, «не 
может быть дружбы там, где нет свободы».

Рядом с кроватью Сергея Павловича, как и у других зеков, стояла своя – 
«персональная» – тумбочка, в которой, к его великому удивлению, ни разу не 
сделали «шмона»[88 - Обыск – лагерный жаргон.].

Вообще обхождение с зеками было самое вежливое, называли на «вы», а уж о 
зуботычинах и говорить нечего. После Бутырки, не говоря уже о Колыме, правила 
для зеков выглядели пределом тюремного либерализма. Заключенным ЦКБ запрещалось 
посылать с вольняшками записки домой и получать через них письма из дома. 
Вообще какое-либо внеслужебное, к делу не относящееся общение с ними 
преследовалось. Вольняшкам за такие дела грозили арестом. Запрещалось иметь в 
спальне ножи – только у старост. Каралось пьянство. Спиртного не было, но за 
потребление одеколона из тюремного ларька можно было угодить в карцер Бутырки, 
поскольку своего карцера в ЦКБ не предусмотрели. Но к карцеру прибегали крайне 
редко – зеки были очень дисциплинированными, – Гришка объяснил популярно: если 
что не так – сразу в лагерь.

Выше спальных этажей, уже на крыше, находился «обезьянник» – обнесенная 
решеткой площадка, действительно похожая на вольеру зоопарка. Там гуляли и 
разглядывали Москву. Королеву рассказывали, что 1 мая из «обезьянника» была 
видна летящая над Красной площадью «сотка», и Петляков даже закричал: «Шасси! 
Он не убрал шасси!..»

В «обезьяннике» вечерком хорошо было посидеть, покурить. Папиросы выдавались 
бесплатно с тех пор, как однажды, после очередного совещания в кабинете Берия, 
Туполев стал собирать коробки и пачки, лежащие на столе, и рассовывать их по 
карманам. Берия спросил, в чем дело?