В записке доказывалось что конструировать четырехмоторный бомбардировщик 
нецелесообразно потому, что он уже сделан и надо просто наладить его 
производство. А нужен небольшой, массовый, маневренный пикирующий 
бомбардировщик. Гарантировать те тактико-технические показатели, какие от него 
требуют для четырехмоторной громадины, он не может, а для АНТ-58 может и 
гарантирует.

Туполев умер в 1972 году, мне довелось лишь однажды говорить с ним, расспросить 
обо всей этой эпопее я его не успел. Да и не уверен, что он стал бы мне 
рассказывать – к пишущей братии Андрей Николаевич был очень строг, на просьбы 
часто отвечал неоправданно резкими отказами, капризничал. Поэтому я вынужден 
снова прибегнуть к помощи Леонида Львовича Кербера.

«Через месяц Туполева отвезли на Лубянку одного. На этот раз он пропадал три 
дня, и мы изрядно за него поволновались, а, вернувшись, рассказал:

– Мой доклад вызвал у Берия раздражение. Когда я закончил, он взглянул на меня 
откровенно злобно. Видимо, про ПБ-4 он наговорил Сталину достаточно много, а 
может быть, и убедил его. Меня это удивило, из прошлого я вынес впечатление, 
что Сталин в авиации, если и не разбирается, как конструктор, то все же имеет 
здравый смысл и точку зрения. Берия сказал, что они разберутся. Сутки я 
волновался в одиночке, затем был вызван вновь. «Так вот, мы с товарищем 
Сталиным еще раз ознакомились с материалами. Решение таково: сейчас, и срочно, 
делать двухмоторный. Как только кончите, приступите к ПБ-4, он нам очень нужен».
 Затем между нами состоялся такой диалог:

Берия: Какая у вас скорость?

Я: Шестьсот.

Берия: Мало, надо семьсот! Какая дальность?

Я: Две тысячи километров.

Берия: Не годится, надо три тысячи! Какая нагрузка?

Я: Три тонны.

Берия: Мало, надо четыре. Все! – И обращаясь к Давыдову: – Поручите военным 
составить требования к двухмоторному пикировщику. Параметры, заявленные 
гражданином Туполевым, уточните в духе моих указаний».

Позднее Туполев объяснил своим коллегам, что идея ПБ-4 была порочна не только с 
технической и военно-тактической точки зрения, но и грозила арестованным 
конструкторам гибельными последствиями. Самолет, придуманный Берия, военные 
скорее всего не приняли бы, а их отказ был бы равносилен новому обвинению во 
вредительстве и, кто знает, чем бы окончилась эта история для авторов 
отвергнутого проекта.

Но теперь все страхи были позади, и работа возобновилась с прежним рвением. 
Один из ее эпизодов завершал недолгую, но славную историю Болшевской шарашки.

Туполев решил построить макет будущего бомбардировщика в натуральную величину 
прямо в зоне, под открытым небом. Сергей Егер чертил шпангоуты на фанере, Саша 
Алимов (бортмеханик с 39-го авиазавода) выпиливал и сбивал всю конструкцию. 
Туполев и сам с удовольствием приходил помогать. Скоро макет был готов. Но тут 
прибежал Гришка Кутепов и потребовал немедленно макет разобрать. Остряки 
пустили слух, что Гришка боится, как бы зеки не совершили побег с помощью 
макета, но скоро выяснилось, что военлеты с Монинского аэродрома увидели сверху 
лежащий в лесу самолет, решили, что он сел на вынужденную, и товарищей надо 
спасать! Как был погашен благородный порыв летчиков, неизвестно, макет накрыли 
огромным брезентом, а всей Болшевской шараге скоро пришел конец. К этому 
времени московские металлурги выполнили ответственнейшее задание Лаврентия 
Павловича – изготовили огромное количество железных решеток, которыми изнутри, 
чтобы не портить импозантного фасада, одели все окна здания ЦАГИ на углу улицы 
Радио и Салтыковской набережной[86 - Ныне Набережная академика Туполева.] речки 
Яузы.

В этом здании размещался КОСОС – руководимый Туполевым Конструкторский Отдел 
Сектора Опытного Строительства ЦАГИ, а также завод № 156, воплощавший в металле 
эти конструкторские опыты. Отныне зарешеченное учреждение именовалось 
Центральным конструкторским бюро № 29 НКВД. Болшево – отстойник, разноязычный 
Вавилон, ЦКБ-29 – это уже большая, настоящая, в данном случае – авиационная 
шарага.

Появление Туполева в ЦАГИ произвело впечатление разорвавшейся бомбы: ходили 
упорные слухи, что Андрей Николаевич расстрелян. Он вернулся на родное пепелище,
 но именно на пепелище: конструкторское бюро было просто разгромлено НКВД.