| |
понять и объяснить ему его нынешний юридический статус. Если человек был
осужден Военной коллегией Верховного суда СССР, а Пленум того же Верховного
суда СССР приговор этот отменил, то человек вроде бы должен быть свободным. Или
нет? Еще теплилась детская, наивная и прекрасная, как рождественская сказка,
надежда, что конвоир должен сдать его в Москве, доставить, как ценную бандероль,
а после уж, удостоверившись, что это действительно он, его отпустят. Понимал,
что все это прекраснодушие от слабости, от тоски по свободе, по дому, по дочке,
от почти насмерть замороженной Колымой, но все-таки оставшейся живой и
отогревающейся сейчас в нем надежды на продолжение своей долгожданной работы.
Понимал, что нельзя в его положении ни во что хорошее верить, чтобы вдребезги
не разбить душу, но верить-то хотелось!
На дальних подступах к Ярославскому вокзалу ждал его черный воронок. А когда
вышел из него, ничего и спрашивать не надо было – сразу узнал внутренний двор
Бутырки, с которой расстался он семнадцать месяцев назад. Прошло только
семнадцать месяцев, но эти семнадцать месяцев были несоизмеримо больше всех
прожитых до этого лет. Волны пологих сопок Мальдяка захлестнули, поглотили
зеленый дворик Москаленко, Платоновский мол, гору Унуз-Сырт, подвал на
Садовой-Спасской и далекий голос патефона: «Некому кудряву заломати...»
Зловещая слава Бутырской тюрьмы, одной из самых известных в России, мешает
взглянуть объективно на замечательный архитектурный памятник Москвы. В XVIII
веке на месте этом квартировал Бутырский драгунский полк, передавший свое имя
«тюремному замку», построенному по указу императрицы Екатерины II великим
русским зодчим Матвеем Федоровичем Казаковым. Казакову было 33 года – макушка
жизни, энергия била через край, и замок получился славнейший. Но в отличие от
других загородных замков, например Петровского, им же поставленного на Тверском
тракте, Бутырский был именно тюремным замком, со всеми вытекающими отсюда
особенностями функциональной архитектуры. И в этой работе угадывается талант
незаурядный, ибо так все продумал Казаков, что, начиная с 1771 года, когда
появился здесь первый узник, до наших дней, когда историческое здание стыдливо
прикрыто безликой новостройкой, ни одному злодею не удавалось покинуть эту
темницу по своей воле. Бутырка помнит Емельяна Пугачева, которого привезли сюда
в клетке перед казнью, и многих других исторических деятелей, включая
Кржижановского и Дзержинского. Коротко говоря, памятные доски с фамилиями
знаменитых узников могли бы впритык закрыть весь фасад. Сюда приходил Толстой,
когда писал «Воскресение», а в 1920 году для политзаключенных здесь пел Шаляпин.
В дни, когда Сергей Павлович вновь оказался в знаменитой тюрьме, Федор Иванович
петь политическим уже не смог бы не только потому, что его уже не было в живых,
но и потому, что в Москве не существовало зала, способного вместить всех
«политических» Бутырки. Камера № 66, куда был препровожден Королев, была
рассчитана на трех человек, но из-за перенаселения тюрьмы, в ней некоторое
время находились и пять, а то и шесть человек. Маленькая, в общем, комнатушка,
со сводчатым белым потолком, с которого на голом шнуре спускалась тусклая
сиротская лампочка. Стены были крашены какой-то грубой масляной краской,
мерзкий цвет которой было бы затруднительно назвать. Коричневый с белыми
квадратиками кафель был очень хорош, крепок, не трескался и даже не покрывался
серой паутинкой от многолетнего шарканья расшнурованных арестантских ботинок.
У стены койки шли в два яруса, а под окном, забранным в «намордник», так что
никак нельзя было разглядеть, куда же оно выходит, – только внизу. Наглухо
привинченный стол и скамейка. Параша в углу. Дверь с «кормушкой». Предельный
тюремный аскетизм. Ничего лишнего, в-точь как надо. Убери хоть одну деталь, и
уже не тюрьма, уже пещера...
Я сидел в этой пустой камере, соображая, что могло поменяться здесь за
последние полвека. Цвет стен? Парашу сменил унитаз. И лампочка та давно
перегорела. А стол вполне мог и не меняться. Может быть, за этим столом и писал
зек Королев письмо товарищу Сталину...
В РНИИ он ждал ареста. После ареста ждал следствия. После следствия суда.
Теперь, когда приговор был отменен, он не знал, чего надо ждать, и жизнь от
этого была еще мучительней. Когда у человека отнимают будущее, ему ничего не
остается, как жить прошлым, – ведь чем-то надо жить. Все чаще возвращается
Сергей Павлович в мыслях своих к ракетоплану. Следователи на Лубянке утверждали,
что ракетоплан сожгли. Неужели правда, неужели у кого-то поднялась рука
уничтожить РП-318?
Ракетоплан был цел и невредим.
После ареста Королева в РНИИ все гадали: кто следующий? О том, что в делах
арестованных назывались фамилии Победоносцева и Шварца, в институте не знали, а
поскольку последним арестовали Королева, следующим должен быть Арвид Палло. Он
был правой рукой Королева на стенде, он испытывал двигатель «врага народа»
Глушко. (Щетинкова в расчет опять не брали по болезни, которая дожигала его
окончательно.) Быть может, Палло и арестовали бы, но он взял отпуск и, никому
ничего не сказав, уехал с Сашей Косятовым к нему в деревню. Газет не читали,
радио не слушали, занимались только рыбалкой и грибной охотой, стараясь не
|
|
