стариков.

Зима накатывалась стремительно, день ото дня становилось все холоднее, все 
больше маленьких (по большим конвоиры стреляли) костерков светились на полигоне,
 и все быстрее жизнь вымораживалась из тела. От холода было одно спасение – 
работа, движение, человек работал не потому, что проявлял сознательность, и 
даже не потому, что мечтал о добавке к пайке. Человек работал, чтобы не 
замерзнуть, чтобы не присесть на камень в сладком бессилии и не заснуть 
навсегда. Но снова оказывался он внутри замкнутого круга: человек не мог 
работать, потому что у него не было сил. А сил не было потому, что не было 
хлеба. А хлеба – потому, что он не мог работать.

Все теснее душило это дьявольское кольцо Королева. Все пристальнее смотрели на 
него черные глазницы главного, самого страшного и непобедимого губителя – 
голода. От комаров зеки могли спастись дымом, от стужи костром, от голода они 
не могли спастись ничем.

Зеки думали о еде все время, понимали, что делать этого нельзя, но отогнать эти 
мысли были бессильны. Где, как, когда удобнее, у кого, с помощью кого или чего 
раздобыть корку хлеба? Все, весь мир, вся вселенная вращались вокруг корки 
хлеба. А потом наступило самое страшное: и эти мысли пропали. На какой-то 
предсмертной стадии голод превращал людей в животных. Полная апатия ко всему 
окружающему овладевала ими, тупое равнодушие и к бедам, и к радостям. Не 
реагировали и на смерть, и самый труп человека не воспринимали, как 
воспринимают его обычно. Не реагировали и на жизнь. Скажут – надо идти, идет. 
Не скажут – не пойдет. Станут в прорубь совать – не сопротивляется. Отнимут 
желанную пайку – вчера бы глотку за это перегрыз, а теперь даже на это 
наплевать: перед смертью от истощения есть уже не хочется. Наступает не только 
физическая, но и умственная неподвижность, и жизнь замирает, тихо гаснет, как 
выгоревшая до донышка свеча.

Зимой Королев погиб бы, зиму он бы не пережил – он сам говорил об этом. Зима 
была страшная: из пятисот заключенных лагеря Мальдяк до весны дожили не больше 
ста человек.

Слесарь-механик Михаил Георгиевич Воробьев, с которым Королев работал еще в 
ГИРД, а потом строил планер СК-9, рассказывал мне, как он встретил Сергея 
Павловича на площади Белорусского вокзала в Москве. Королев выглядел 
изможденным, но был оживлен и все время улыбался, что удивило Воробьева, 
поскольку привычки такой он за ним не знал.

– Вы откуда такой худой? – спросил Миша.

– С Колымы, – весело ответил Королев. – Тачки с песком возил. Писал в разные 
инстанции, но не потому, что не хотел возить тачки, а потому, что считал: меня 
можно лучше использовать на другой работе...

Михаил Георгиевич рассказывал всю правду, но вообще-то это полуправда. В Москву 
Королев приехал не с Колымы, а из Казани. А вот насчет того, что писал в разные 
инстанции, это точно. 15 октября 1939 года Сергей Павлович направил большое 
письмо Верховному прокурору СССР. Отметая все предъявленные ему обвинения, 
Сергей Павлович заканчивает его так:

«Вот уже 15 месяцев, как я оторван от моей любимой работы, которая заполняла 
всю мою жизнь и была ее содержанием и целью. Я мечтал создать для СССР впервые 
в технике сверхскоростные высотные ракетные самолеты, являющиеся сейчас мощным 
оружием и средством обороны.

Прошу Вас пересмотреть мое дело и снять с меня тяжелые обвинения, в которых я 
совершенно не виноват.

Прошу Вас дать мне возможность снова продолжать мои работы над ракетными 
самолетами для укрепления обороноспособности СССР».

Во всех заявлениях в разные инстанции он никогда не ставил свободу на первое 
место. На первом – всегда мысль о работе. Думаю, для Королева работа была 
важнее свободы.

Посылая это заявление, Королев не знал, что приговор его уже отменен.

Как рассказывала Мария Николаевна, из Магадана Сергей прислал ей письмо, в 
котором... восхищался отважными летчицами, установившими женский рекорд 
дальности полета на самолете. Самолет этот получил нейтральное название 
«Родина», а прежнее – АНТ-37-бис – называть было опасно (см. ст. 58, п. 10 УК 
РСФСР), поскольку сам АНТ – Андрей Николаевич Туполев – к тому времени уже 
сидел. В письме Королев отдельно поминал Гризодубову и посылал привет «дяде 
Мише». Мария Николаевна поняла, что сын подсказывает ей, откуда можно ждать 
помощи и быстро разыскала адреса Гризодубовой и «дяди Миши» – Михаила 
Михайловича Громова.