| |
Когда Мария Николаевна примчалась на Конюшковскую, дверь в квартиру оказалась
не заперта, в прихожей была разбросана марля, бинты, какие-то пузырьки (при
обыске растрясли домашнюю аптеку), и она подумала, что с Сергеем случилось
что-то страшное.
– Умер? – спросила она спокойно, входя в комнату.
– Нет, арестован НКВД.
– Ну, слава богу!
– Вы с ума сошли!!
– Но ведь он жив!!!
Вечером приехали старики Винцентини. Начался большой семейный совет. Макс
сказал дочке:
– Если ты начнешь хлопотать, тебя тоже посадят.
– Хлопотать надо обязательно! – Мария Николаевна была воплощением деятельной
энергии, – Я пойду в НКВД и напишу письмо Сталину!
В НКВД ее не пустили, а письмо Сталину она действительно написала. Может быть,
оно до сих пор лежит в сталинских архивах, хотя невозможно представить себе
такой архив, который вместил бы все письма к Сталину. Ответа, разумеется, не
получила, но энергия ее не иссякла. Через некоторое время Мария Николаевна
посылает Сталину телеграмму. Пройдя по Великому Кольцу Жалоб, телеграмма эта
осела в архивах прокуратуры. Своеобразный документ эпохи:
«Москва. Кремль. Сталину. Дополнительно моему письму 15 июля сего года делу
сына Королева Сергея Павловича, работавшего институте номер 3 НКОП
арестованного органами НКВД 27 июня сего года. Убедительно прошу срочно
ознакомиться письмом. Сын мой недавно раненый с сотрясением мозга исполнении
служебных обязанностей находится условиях заключения, каковые смертельно
отразятся его здоровье. Умоляю спасении единственного сына молодого
талантливого специалиста инженера ракетчика и летчика, принять неотложные меры
расследования дела. Мать Королева Мария Баланина. Москва, Октябрьская, 38, кв.
236. 22 июля 1938 года».
Счастье наше в том, что чем дальше будет отодвигаться то время, когда Сергей
Павлович Королев сидел в камере сегодня уже не существующей тюрьмы, тем меньше
сможем мы понять его, вникнуть в суть его переживаний, уяснить себе психологию
его поведения. Да, это счастье, что нам, годящимся Королеву в дети и внуки,
сделать это трудно, и, дай Бог, чтобы детям внуков наших это стало совсем
невозможно. Почти уверен, что ход моих размышлений по этому поводу неверен и
приблизителен, но ведь берем же мы на себя смелость говорить о непреклонности
воли Галилея или Бруно, выстраивать их внутренние монологи, проникать в тайники
сомнений людей, отделенных от нас веками. А Королев – наш современник...
Интересовался ли он политикой? По свидетельству всех (их десятки) людей,
знавших его в те годы, не интересовался. Он видел, как круто изменила революция
жизнь страны, и приветствовал эти изменения. Он видел, что индустриализация,
прогресс техники, развитие науки, иными словами, реальное воплощение политики
совпадает с его личными устремлениями. У него не было никаких счетов с
Советской властью: у его родителей не отнимали недвижимость или золото, потому
что ни недвижимости, ни золота не было. Не выселяли из особняка, потому что
особняка тоже не было. Не раскулачивали, не уплотняли, не высылали, короче –
его никак не угнетали. В то же время и льгот каких-либо тоже не было. Он не
чувствовал себя чем-то кому-то обязанным. Никто его не толкал, не выдвигал,
скорее осаживали, и если он чего-то достиг к тридцати двум годам, то, кроме
самого себя, говорить «спасибо» было некому. Он не был ни притеснен, ни
обласкан и, может быть, еще и поэтому мало интересовался политической жизнью,
до крайнего предела раскалившейся внутрипартийной борьбой. Откровенно сказать,
он, по образу мыслей своих, – законченный технарь, искренне не понимал, как
всем этим можно всерьез интересоваться. Он не очень вникал в разногласия
Троцкого со Сталиным, или Тухачевского с Орджоникидзе, споры эти интересовали
его лишь в той степени, в какой эти люди могли ускорять или тормозить его дело,
которое волновало его в миллион раз больше, чем заботы всех политиков мира
вместе взятых. У него действительно не было за душой ничего, кроме постоянного
желания добиться совершенства в любимом деле. Построй он тогда ракету, которую
он построил через двадцать лет... Впрочем, даже ту, которую он построил через
десять, – и она встала бы тогда в один ряд с перелетами через полюс,
метрополитеном, песнями Дунаевского, палаткой Папанина, с Магнитогорским
комбинатом, «Тихим Доном», костромскими буренками-рекордистками, – со всем
лучшим, что было создано в нашей стране ее гражданами, создано их умом,
талантом и трудом, но приписывалось лишь гениальным предначертаниям одного
|
|
